По двору прошелестел удивленный ропот. Караульные переглядывались — их атаман, который не отдавал задаром и ломаного гроша, вдруг возвращает целую экспедицию.
— Широкий жест, — сказал я. — На такое гостеприимство грех не ответить тем же.
— Вот-вот! — он ухватился за эту мысль. — Сам понимаешь, гость неприкосновенен, но и от него подвоха не ждут. Слово мне свое дай, что не тронешь ме… моих людей. Злого умысла не держишь.
Он решил примерить роль защитника своего селения. Отважный атаман, который берет слово с нечистой силы, что она, то есть я, будет «чистым». Понятное дело, он предлагал своего рода пакт о ненападении между нами двумя.
Я посмотрел ему в глаза.
Дать слово — это не пустой звук. Не для меня. Я много чем поступался в жизни, и в той, и в этой, но слово держал всегда. Если пообещаю не трогать заставу — значит, так оно и будет. Это Шишигин, похоже, чуял на уровне инстинктов — оттого и просил именно слово, а не расписку или заложников.
Вопрос лишь в том, будет ли он сам держать свое слово. На этот счет я иллюзий не питал, но если нарушит, то развяжет мне руки и тогда уж пусть пеняет на себя. У меня полный рюкзак альтернативной «дипломатии».
— Даю слово, — сказал я отчетливо, чтобы слышали все. — Волчье слово, атаман. Пока ты и твои люди не поднимете руку на меня и моих — мы будем друзьями.
Шишигин выдохнул с неприкрытым облегчением. Плечи его опустились.
— Вот и добро, — пробормотал он. — Вот и славно.
Он хлопнул в ладоши.
— Чего встали⁈ — рявкнул он на своих людей, и в голосе прорезалась прежняя хозяйская удаль. — Тащите барону его добро! Верблюдов вьючьте! Живо, шакалы — гости в дорогу собираются!
Двор пришел в движение. Караульные засуетились, кто-то побежал к амбару, кто-то — к дальнему загону, где, видать, и держали наших верблюдов.
Игорь подошел ко мне, встал рядом, и я заметил, как у него дрогнул уголок рта в сдержанной ухмылке.
— Ну ты и жучара, — шепнул он. — Я уж думал, всё, навалится на нас орава аборигенов с саблями, и пиши пропало. А ты… как ты это провернул?
Тут же возник Терехов, в его рту дымилась короткая глиняная трубочка (вот и секрет прокуренных усов).
— Здорово вы его, господин Лютиков! Экспедиции быть!
Я не сразу заметил его протянутую руку и с улыбкой пожал ее. Терехов польщенно пыхнул трубкой и поспешил вслед за караульными, на ходу доставая из нагрудного кармана бумаги.
— У меня всё записано! — строго прикрикнул он на них. — Не вздумайте что-то недодать!
Игорь рассмеялся его преображению.
Я стоял посреди двора, смотрел, как караульные выводят наших верблюдов, как тащат тюки с палатками, и думал, что всё вышло на удивление гладко. Мы не потеряли ни денег, ни крови.
Слишком гладко.
Чуйка тихонько царапалась под ложечкой. Она не орала об опасности, скорее просто шепнула: погоди радоваться, Жоряныч, еще не всё.
И оказалась как всегда права.
Погрузка шла к концу. В наступившем сумраке тут и там зажглись факелы.
Терехов суетился вокруг верблюдов, проверял подпруги, пересчитывал тюки, что-то бормотал себе в прокуренные усы. Ожил, повеселел, окрылился — видать, до последнего не верил, что не то что добро вернем, но и живыми выберемся.
Шишигин наблюдал за сборами с крыльца, вернув себе почти прежний вид — сытый, важный, хозяйский. Изредка косился на меня, и в этих косых взглядах пряталось опасливое почтение, какое дикарь испытывают к грозе: вроде прошла стороной, не зацепила, а всё равно поглядываешь на небо.
И вот, когда последний тюк был приторочен и я уже прикидывал, засветло мы выступим или заночуем под стенами заставы, Шишигин подошел и прочистил горло.
— Барон, — начал он — Постой-ка. Еще одно.
— Слушаю.
— Дам тебе провожатого…
Я нахмурился.
— Погоди брови хмурить, барон. Дорога впереди — сам знаешь какая. Пустошь, лихие люди, твари. Одной силы мало, нужен тот, кто места знает. Дам я тебе провожатого, — повторил он. — Хороший воин и следопыт. Негоже вас одних отпускать. Это без оплаты, от чистого сердца. Уважишь?
Я прищурился. Вот оно, то, о чем шептала чуйка. От чистого сердца, как же. Знаю я это чистое сердце.
Шишигину позарез нужно было сохранить лицо. Отпустить пришлого барона просто так, после того как опозорился перед своими, — значило признать поражение. А вот снарядить экспедицию своим воином, благословить в путь — это уже другое дело. Все увидят, что он порядок такой установил.
В то же время воин этот остается человеком атамана — глазами и ушами. Не столько соглядатай в чистом виде, сколько разведчик, который проверит, что за экспедиция, — Шишигин был из тех, кто на чужой беде и чужом деле всегда норовит выгадать свое.