Мы покинули «Канецъ», когда песок еще держал ночную стылость и дышать было легко.
Караван получился разношерстный, как ярмарочный балаган.
Впереди — Батыр на своем верблюде: сухощавый, прямой, укутанный в темно-синюю ткань так, что видны только глаза, подведенные сурьмой.
За ним Терехов. Он раскачивался в седле, обложившись планшетами с картами, прочесывал горизонт подзорной трубой. То и дело записывал что-то в журнал и копошился в бумагах, словно почтовый голубь, на которого навьючили всю корреспонденцию империи разом.
Однажды от него улетел лист бумаги, исписанный мелким почерком, и я поймал его на лету.
Я ехал следом, рядом с Игорем, и с высоты своего опыта делился советами насчет женщин. Короче, болтали о бабах. С кем еще, как не с родным братом?
Влада замыкала шествие, явно видя себя в роли конвоира. Она уселась в широком седле боком, чуть ли не лежа, и всем видом сообщала, что находится здесь исключительно по долгу службы и что песок, солнце и наше общество ей одинаково безразличны.
Вокруг нее вились трое наших носильщиков. Не сговариваясь они решили сосредоточить всю свою исполнительность вокруг столичной красотки-баронессы. Разве что пальмовыми опахалами не обмахивали.
Рюмин ехал вообще где-то сбоку, то отставая, то вырываясь вперед. Смотрел на облака, иногда спешивался, чтобы понюхать какой-нибудь цветок или подобрать любопытный камень. То и дело я ловил блеск бутылки у его губ. Он выглядел самым беззаботным среди нас, но я-то знал, что внутри он напряжен как струна.
Голову Челищева я у него наутро забрал: хорошего помаленьку. Мало ли до чего эти двое договорятся.
Итого шестеро нас, если не считать носильщиков, Челищева и верблюдов. Шесть человек и столько же не особо согласованных между собой интересов.
Вот это меня немного напрягало.
Это тебе не ротой командовать, где есть устав, погоны и приказы. Терехов подчинялся Корпусу. Рюмин — формально тоже Корпусу, а фактически никому (в том числе себе). Влада числилась при мне куратором, то есть надзирателем, что вообще-то противоположность подчинению. Да еще и что-то своё мутила, то ли для Канцелярии, то ли для кого-то еще. Батыр служил атаману и как будто Рюмину. По-настоящему со мной был только Игорь.
Ну и ладно. Нюх при мне, чуйка при мне, голова при мне. Разберемся.
Днем навалилась жара.
Солнце висело прямо над макушкой и жарило, как открытая печная дверца. Вроде и не пустыня, а так, что-то вроде нашей Средней Азии или Монголии, но воздух над коричневыми барханами дрожал и плыл. Черные очки — спасибо тебе, Репей, где бы ты сейчас ни был, — превратились из маскировки в предмет первой необходимости.
Разговоры сами собой стихли. Только скрип седел, шорох песка да мерное чавканье верблюжьих жвачек.
Я ехал и раскладывал по полочкам то, что мне давал нос.
От Терехова тянуло табаком, чернилами и легким страхом — было очевидно, что он комфортнее чувствует себя в кабинете, однако очарован древними тайнами и потому лезет вперед, даже через страх. Это внушило уважение.
Батыр пах бараньим жиром, специями, медью и железом, а еще от него исходило ровное спокойствие человека, который тут дома.
Влада, кстати, в походных условиях перестала скрывать свой запах. От нее веяло свежим бризом изысканного парфюма, а что касается эманации… Я нахмурился, впервые учуяв такой спутанный клубок. Было в нем нечто угрожающе-тревожное, как если бы из реального клубка ниток вдруг высунулся костлявый палец и погрозил тебе…
Спор начался в полдень, когда мы вышли к высохшему руслу реки
Это была широкая, метров в двести, полоса потрескавшейся глины и наносного песка, извивающаяся между барханов.
Терехов оживился, зашуршал картой.
— Вот! Вот оно, господа! — Он тыкал пальцем то в карту, то в сторону русла, привставая в седле. — Сухое русло реки Ад-Дариа. Съемка Корпуса, тридцать шестой год. По нему выйдем к долине на трое суток раньше, чем в обход. Дно ровное, твердое, песок не сыпучий, верблюды пройдут как по мостовой!
Батыр развернул своего верблюда поперек нашего маршрута.
— Нет, — сказал он.
Одно слово — и замолчал.
Терехов снял очки и проморгался.
— То есть как — нет?
— По руслу не пойдем. Пойдем в обход, по гряде.
— Позвольте! — Терехов замахал картой, как флагом. — Обход — это лишних трое суток! Это лишняя вода, лишний корм, лишний риск! У нас расчет по припасам, у нас смета, у нас, в конце концов, съемка Императорского Корпуса, а не бабкины сказки!
— Карта твоя старая, — спокойно сказал Батыр.
— Недавно же съемку делали! Да и видно же, что сухо.