Рюмин помолчал. Пригубил бутылку вина.
— Знаешь, Лютиков, — сказал он наконец, и в голосе его впервые за всю дорогу не было иронии, — а ведь из тебя, пожалуй, вышел бы недурной князь. Если бы ты был магом.
Он тронул верблюда вперед, не дожидаясь ответа.
А у меня из головы никак не шел тот животный запах, что я почуял на пересохшем русле.
Лагерь поставили в ложбине за грядой, когда солнце уже валилось за барханы.
Костер сложили из привезенного с заставы кизяка и редких сухих веток. Огонь получился низкий, вонючий, но горячий.
Терехов варил кашу, не допустив к кулинарному таинству носильщиков, и был безмятежен. Влада ушла в свою палатку и не показывалась. Рюмин пил чай (внезапно!), глядя в темноту, и молчал, а горькие складки у его рта в свете костра залегли особенно глубоко.
Игорь сидел рядом со мной, яростно полировал палаш и поглядывал на палатку Влады.
— Чего пялишься? — сказал я тихо.
— Я обозреваю окрестности.
— У тебя палаш уже дымится.
Он покраснел, но огрызаться не стал.
Ничего, переболеет. Хотя вот именно тут я в первый раз подумал, что не переболеет.
— Батыр, — сказал я, чтобы сменить тему. — Что водится в этом русле?
Он поворошил палкой костер, помолчал.
— В русле — ничего, — ответил он наконец. — В руслах ничего не живет. Живет под ними.
— Это как?
— Земля тут сухая, а внизу глина. Глина держит воду. Кто копает норы — идет вдоль русел, где мягко. — Он провел ладонью по песку, показывая. — Караванщики знают: увидел старое русло — обходи по камню. По камню он не роет.
— Кто — он?
— По-вашему не скажешь, — Батыр пожал плечами. — У нас говорят «песчаный пес». Но он не пес.
— А кто?
— Никто не знает. Кто видел — не рассказал.
Терехов, помешивая кашу, кашлянул.
— Позволю заметить, в отчетах Корпуса есть упоминания о крупных подземных хищниках южной пустоши, но все они, увы, из вторых рук. Ни одного описания очевидца. Ни одного трупа.
— Местные чудовища? — уточнил я.
— Считается местным фольклором.
— Считается, — спокойно согласился Батыр.
Он не спорил. Я заметил, что он никогда не спорил. Просто говорил свое и замолкал.
Ночью меня разбудило обоняние.
Тот самый запах, кислый и земляной, наполнил пространство. Это было как удар в нос — работает не хуже будильника.
Он был рядом, а не в русле, от которого мы отклонились на полкилометра.
Я выкатился из палатки, сжимая в руке палаш.
Ночь стояла ясная, звездная, в костре теплились последние угли. Верблюды вели себя странно: не орали, не бились — стояли неподвижно, вытянув шеи, и все смотрели в одну сторону.
Я обернулся туда же.
Шагах в двадцати от палаток, стоял Батыр.
Мне бросилось в глаза, что он босой. Сейчас песок был холодным, но все равно есть риск наступить на какое-нибудь гнездо скорпионов. У Батыра должна быть веские причины, чтобы этим пренебречь!
Его взгляд стелился по земле вправо-влево.
— Не двигайся, — сказал он, не поднимая головы.
Я замер.
Песок подо мной шевельнулся, будто под ним кто-то повернулся с боку на бок.
Глава 23
Песчаный пес
Песок будто вздыхал.
Он поднимался и опадал под моими сапогами, медленно, тяжело, как бок огромного спящего зверя. На глубине, пожалуй, полуметра ворочалось что-то живое.
Из невидимых отдушин тянуло густой кислой вонью норы: пот, дохлятина, застоявшаяся звериная моча — и от этой вони у меня сводило челюсти.
— Не двигаться, — одними губами повторил Батыр.
Он смотрел на песок, и по его лицу, всегда спокойному, будто деревянному, сейчас катились крупные капли пота.
Я замер.
Ночь вокруг стояла ясная, звёздная, стылая. Пустошь казалась серебряной. Тихая ночь, в которой особенно зловеще рокочет подземное шевеление. Тварь ворочалась подо мной. Примеривалась, прислушивалась.
Чуйка монотонно твердила, что отсидеться не получится, беда уже пришла. В такие моменты она меня бесила, потому что из прозорливого советчика превращалась в паникера и резала по нервам. Такова оборотная сторона обостренной чуткости.
Тем сложнее было стоять спокойно. Резкий запах неведомого хищника нарочно бил по инстинктам: беги, Жоряныч, беги! Чуйка драла меня изнутри, как пресловутый лисенок, спрятанный спартанским мальчиком за пазухой.
Вспомнилось, как в армии я коснулся ногой растяжки, но вовремя успел замереть. В боевых действиях я не участвовал, то была учебная ловушка со взрывпакетом, но ее срабатывание означало, что я буду делать пятьсот приседаний, пока вся рота стоит в упоре лежа на кулаках.
Тогда я не дернулся. Взял себя в руки и сейчас. Подумаешь — подземное чудовище…