Влада почувствовала глухую древнюю ненависть, которая поднялась из глубины сознания. От этого закружилась голова и снова нахлынула боль. Влада аж зажмурилась от вспышки мигрени, но заставила себя открыть глаза — идет полет, ты еще сознание тут потеряй, курва!
Она мягко приземлилась в сорока шагах ниже по склону от Георгия. Расстелила плащ на камнях и притаилась, наблюдая.
Как там говорили на кафедре? «Особый интерес представляет поведение подопечного лица в полнолуние. Надлежит установить: форму превращения, степень сохранения рассудка, наличие внешнего контроля».
Итак, посмотрим, что умеет этот… Она попыталась подобрать меткое оскорбление, и тут из глубины сознания всплыло: «Проклятый Волчий князь».
Влада тряхнула головой. Какой из него Волчий князь? Обычный волколак.
Она поерзала на камнях, устраиваясь поудобнее. Один гладкий камень уперся в пах, напомнив об Игоре. Влада на секунду замерла и закусила губу. Какого лешего она здесь делает? Могла бы лежать сейчас в теплой палатке, дура белокурая…
Она резко сомкнула бедра и отползла от коварного камня.
Первое полнолуние пропустила, но теперь увидит всё!
Она наблюдала превращение волколака дважды в жизни — оба раза в университете, на демонстрации, где клейменого волколака выводили в специальную клетку с серебряными шипами изнутри.
Зрелище было отвратительное и завораживающее: хруст, треск, вой. Тело будто выворачивалось наизнанку, увеличивалось, обрастало шерстью. Профессор говорил, что процесс занимает от десяти до тридцати ударов сердца, что в полнолуние это происходит непроизвольно.
Ну и? Вот полнолуние, а сердце уже устало биться, считая удары.
В какой-то момент Георгий ни с того ни с сего разделся донага. Покатые валуны мускулов заблестели в лунном свете.
Влада тихонько выдохнула. Неужели он заметил ее и теперь дразнит и насмехается? Да нет же, он собирается превратиться, а новая форма разорвет одежду, вот и…
Но он не превращался.
Ходил взад-вперед, что-то бубнил и размахивал руками. Совсем как… обычный человек. Глаза Влады сузились.
До нее начало доходить.
Она приподнялась на локтях, всматриваясь до рези в глазах. Луна стояла в самом зените, лила свет на голые плечи стоящего мужчины — и ничего не происходило. Не было ни хруста, ни шерсти, ни воя. Разве что глаза у него блестели желто-зелеными плашками, отражая крупицы света в сумраке.
Георгий сел и недовольно почесался. Обычный, крепко сбитый мужик с офицерскими усами, поцарапанной мордой и голым торсом. Мерз и злился.
Влада медленно опустилась обратно на плащ и приоткрыла рот, складывая факты воедино.
Он не превратился при нападении подземного чудовища — а ведь его засыпало заживо, и любой волколак обернулся бы зверем, чтобы вылезти. Он размахивал палашом, как обычный офицер. Он бился сталью, а не когтями. Он не превратился ни разу — ни разу! — за все время пути от самой заставы.
Да и на самой заставе, когда жирный атаман потребовал показать зверя, Георгий не показал зверя. Он показал фокус.
Влада беззвучно засмеялась в сгиб локтя.
Он не может!
Не «не хочет», не «бережет силы», не «скрывает способности» — он просто-напросто не может. Герой Пригорья, победитель лесного барона, чемпион Арены, тот, кто перегрыз горло Челищеву, единственный неклейменый барон-волколак Державы — сидит на камне в полнолуние, как дряхлый импотент перед молодой невестой!
Он пустой.
Влада лежала в камнях, прижав ладони к губам, и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее и жуткое.
В ее руках оказалась вещь, стоившая дороже всей этой экспедиции, дороже яиц каких-то мифических змиев. Достаточно одной депеши в Вельград — и барона Лютикова разберут по косточкам.
Без Ярости он не страшнее любого служилого дворянина. Он был бы уже мертв, знай об этом хоть кто-нибудь. А она — знала. Этим знанием можно о-очень выгодно распорядиться.
Воспоминание напомнило о себе жжением ягодиц. Лютиков тогда отразил ее серп ветра. Об этом стоило подумать… Возможно, все сложнее, чем кажется.
Горячая древняя тьма поднялась из глубин сознания, и Влада едва сдержала крик — так сильно ударила мигрень. «Что же за напасть такая? Давно этого не было», — успела подумать она.
Она не помнила, как вернулась в лагерь, словно из памяти ножом вырезали кусок.
Следующим воспоминанием был провисший потолок ее палатки.