Она лежала на спине и улыбалась — широко, счастливо, во весь рот, как не улыбалась с самого выпуска из университета.
А где-то очень глубоко внутри нее, в том месте, куда она давно запретила себе заглядывать, что-то тоже улыбнулось и зашевелилось. И стало ждать.
Утром в лагере не досчитались одного носильщика.
Терехов с ужасом воззрился на меня, лицо его побледнело. Должно быть, он решил, что это я в ночь полнолуния обратился в зверя и пожрал бедолагу.
Вскоре обнаружилось, что не хватает и одного верблюда. Терехов задумался: пытливый ученый ум наконец-то превозмог суеверия — не мог же я сожрать и верблюда!
Батыр молча показал на линию следов, уходящих в обратном направлении нашего маршрута. Я и сам чуял дорожку запаха.
Окончательно разобрались, когда я спросил у голема, не видел ли он, что произошло.
— Человек уехал, — ответил тот безразлично. — Уехал налегке и очень торопился.
— Трус! — воскликнул Терехов. — Подлый дезертир!
— Игнат Тихонович, кажется, вы говорили, что экспедиция — это не военный поход, — припомнил ему Игорь, ухмыляясь.
Влада выглядела удивленной. Взгляд ее остановился на нашем последнем носильщике, который обескураженно топтался в сторонке.
— Придется тебе стараться за двоих, — промурлыкала она. — Приготовь мне горячую воду для умывания и поживей!
Носильщик сорвался с места, подняв тучу песка.
Глава 27
Долина башен
До руин Атрагосии остался последний рывок.
Случилось маленькое чудо: Терехов прислушался к Батыру, а Батыр — к Терехову. Вместе они некоторое время сидели за картой, в руках Терехова мелькал циркуль, измеряя маршруты. Батыр то и дело тыкал пальцем в ту или иную точку и комментировал особенности местности.
Я почуял, что они подошли, по запаху табачного дыма — Терехов, следуя ежедневному утреннему ритуалу, коптил свои усы короткой глиняной трубкой.
— Хорошие новости, господин барон, — с довольным видом сказал он. — Мы доберемся на день раньше.
— Отличная работа, ребята, — ответил я. — Погнали!
Раздался звук откупоренной бутылки вина. Мы повернули головы и увидели Рюмина, который приподнял бутылку словно в тосте и пригубил.
— Прям с утра? — сказал я.
— Надо же отпраздновать сие событие, — ухмыльнулся он. — Учись радоваться мелочам, Лютиков.
Батыр, увидев это, поднял указательный палец вверх и изрек:
— Тарид всегда свободен, как перекати-поле. Только так он чувствует шепот мироздания.
Рядом фыркнула Влада.
Мы поспешно сняли лагерь и отправились в путь.
Игорь ехал рядом с Владой, и хотя они не разговаривали и держали некоторую дистанцию, всё было ясно любому, у кого есть глаза.
Никто ничего не сказал насчет них, и это молчание было куда красноречивее любых сплетен.
Магичка-баронесса из столичного рода и капитан, у которого за душой потный мундир, клинок да сгоревшая усадьба. В таких случаях не говорят о сватовстве — в светском обществе говорят «связь» и понижают голос.
Но сейчас все помалкивали, даже Рюмин, который мог брякнуть что угодно (тарид же, что с него взять…). Дело житейское: пустошь, опасности, ночь — романтика, кладущая на светские правила!
Мне бы порадоваться за брата.
Вот только чуйка у меня скребла и скребла как надоедливая мышь под половицей.
К полудню пейзаж изменился окончательно.
Барханы измельчали и разошлись, из-под песка полезли сланцевые гряды — черные, серые, а порой и зеленоватые, слоистые, растрескавшиеся, торчащие косыми пластами. Идти стало легче: верблюды больше не проваливались, копыта твердо стучали по камню.
Немногочисленная до этой поры зелень теперь и вовсе пропала. Ни травинки, ни колючки — только ноздреватая твердая земля, изъеденная ветром. Я нахмурился, заметив, что местами солнце поблескивает на странных вкраплениях.
— Что за хрень? — остановил я верблюда у одного из таких блестящих сгустков.
— Стекло, ваше благородие, — с готовностью блеснул знанием Терехов. — Если песок нагреть до высокой температуры, то он превращается в стекло. Забавно, да?
— Змии?
Он кивнул.
— Верно мыслите. В былые времена тут была жаркая битва.
Третьяк ехал на своем верблюде и после починки заметно повеселел. Ну, насколько может повеселеть глиняная кукла со сросшимися трещинами и обрубком вместо левой руки. Речь у него стала глаже, паузы короче, и заклинивало его теперь редко.
Я подъехал ближе.
— Третьяк, расскажи мне про Аскольда.
— Что рассказать про господина Аскольда?
— Всё расскажи. Какой он.
Третьяк повернул ко мне гладкую голову. В глазницах замерцали сиреневые огоньки — видимо, у него это означало раздумье.