Тишина.
Ветер тянул песок по камню. Где-то далеко, в шпилях, тянул свою бесконечную песню.
Я чувствовал, как в глиняной голове Третьяка ворочаются тяжелые непривычные мысли. Малый дух Земли, посаженный в горшок, обученный носить, копать, бить и запоминать. Существо с разумом умной собаки, которое два дня слушало, как умирают люди, и звало хозяина.
— Бесполезно, — вклинился Рюмин. — Ты не понимаешь, Лютиков, это голем, он выполняет приказы своего создателя…
— Цыц, — сказал я.
Прошла еще минута тишины.
— Да, — глухо сказал Третьяк. — Да, да, да. Я хотел бы.
Но он никогда прежде не говорил «я хотел бы». Он говорил «приказ», «записано», «господин велел». А тут — хотел бы.
— Вот и хорошо, — сказал я мягко. — Я тоже хотел бы. А теперь слушай меня внимательно, Третьяк. Твой господин там, внизу. Он заперся и не выходит уже который месяц. Может, ему нужна помощь. Может, он там сидит и ждет, чтобы его откопали. Его отец послал нас ему на подмогу. Это задокументировано в цели нашей экспедиции.
Третьяк повернул голову к печати.
— Мы пришли его вытащить, — сказал я. — Давай сделаем для него то, чего он не сделал для вас. Откопаем его. Для этого нужно открыть дверь.
Это была правда, хоть и преподнесенная под особым углом. Вельяминов советовал мне быть хитрее — вот и тренируюсь на кошках, точнее, на големах.
Третьяк молчал долго. Так долго, что Игорь у меня за спиной начал переминаться с ноги на ногу, а Терехов дважды порывался что-то сказать и оба раза не решился.
Наконец Третьяк произнес:
— Господин не откопал.
— Не откопал, — кивнул я.
— Вы откопали, Георгий Владимирович. Вы пошли в нору. За человеком, который кричал. Я слышал сверху.
— Да, — согласился я.
— Зачем? Тот человек погиб.
— Я не знал, что его уже не спасти. Пока человек кричит, он живой. — Я пожал плечами. — А раз живой — значит, есть шанс. Своих не бросают, Третьяк. Даже если глупо. Даже если идешь на риск.
Сиреневые огоньки в глазницах разгорелись ярче, чем я когда-либо видел, и вдруг я понял, что Третьяк смотрит не на дверь, а на меня. Смотрит, разглядывает, изучает.
Так на меня в жизни смотрели дважды. Оба раза — волки, которых я брал щенками и растил.
— Сделаешь это для господина Аскольда?
— Нет, — сказал Третьяк.
А потом развернулся и пошел к печати.
Он положил единственную уцелевшую ладонь на камень.
Несколько секунд ничего не происходило. Затем послышалось каменное шевеление, словно двигали пятнашки.
А потом гора вздохнула.
Иначе не скажешь. Глубоко внутри, за камнем, что-то сдвинулось — низко, мощно, с утробным гулом, от которого затряслась земля под ногами. Вскрикнули верблюды. У Рюмина выпала изо рта сигарета, он не обратил на это внимания. Батыр плавным движением отскочил от стены, вместо четок в руке мгновенно возник меч.
Мозаика камней пришла в движение.
Камни двигались медленно и слаженно, будто их тянули невидимые нити: сотни каменных кусков поворачивались, расходились, втягивались в стену, складываясь друг с другом в обратном порядке.
Разом все стихло, тряска прекратилась.
В скале зиял черный коридор, плавно уходящий вниз.
Из него тянуло холодом — настоящим, могильным, от которого заломило зубы. И воздухом. Затхлым, стоячим, тяжелым воздухом, который теперь лениво пополз наружу, ощупывая наши лица.
Никто не двинулся с места.
Третьяк опустил руку и отступил на шаг.
— Открыто, — простодушно сказал он.
Я смотрел в черноту проема и думал совсем не о том, о чем следовало бы.
Я думал о том, что глиняный болван только что сказал мне «нет».
Он открыл эту дверь не ради Аскольда.
Глава 28
Подземная Атлантида
— Атрагосия, — прошептал Терехов, вглядываясь в уходящий вниз коридор, после чего повернулся к нам. — Господин Лютиков, на этом задача Корпуса выполнена. Мы доставили вас к месту.
— И вы не пойдете внутрь, Игнат Тихонович? — поднял бровь я.
Терехов шумно выдохнул в прокуренный пучок усов.
— Корпус занимается историей и археологией, мы не авантюристы, мы не ввязываемся в приключения, мы не… — он осекся и яростно махнул рукой. — Будь я проклят, если не пойду в руины Атрагосии!
— Я почему-то так и думал.
Верблюдов оставили наверху под присмотром последнего носильщика. На нем было поддержание лагеря до нашего возвращения. Носильщик радовался, что ему не придется лезть под землю в опасные руины, но вместе с тем бросал тоскливые взгляды на Владу, которая для спуска под землю снова надела свои эффектные кожаные леггинсы.
Все остальные, включая Челищева, чья голова лежала у меня в рюкзаке вместе с оружием, стали спускаться. Третьяк взвалил на спину поклажи не меньше, чем верблюд.