Третьяк шел первым и, оказалось, был незаменим: там, где ступеней не хватало, он просто становился на четвереньки и подставлял глиняную спину. Терехов, ступавший по нему, извинялся каждый раз.
— Ерунда, — утешал его голем. — Я крепкий. Я надежный.
К нижнему ярусу спустились часа за полтора — потные, грязные, воодушевленные ровной поверхностью под ногами.
Влада грациозно опустилась на эфирных крыльях, отставила ногу в высоком сапоге. Раздались редкие хлопки аплодисментов — это был Рюмин.
— Браво, Громова, браво! Подумать только — маг Воздуха и умеет летать аки лебедь, — сказал он, тяжело прислонившись к каменистой стене, его бледное вытянутое лицо блестело от пота.
— Не порти воздух своим ртом, — отозвалась она и поправила треуголку.
— Корнилий, — сказал я. — Единственное, о чем настоятельно попрошу, — не шуми. Мы тут не одни. Я чувствую живое присутствие…
Мы вышли на улицу. Настоящую улицу мертвого города: мостовая из плотно пригнанных плит, вдоль нее — дома с темными проемами окон, где-то выцветшая вывеска, где-то ступени крыльца, стертые посередине тысячами ног.
Двинулись к центру города.
Терехов, растеряв всякий страх, заглядывал в дома, бормоча как пьяный:
— Стол. Господа, там стол и посуда на нем! Как музейная комната, воссоздающая быт прошлых веков! Я нашел детскую игрушку, деревянную, представляете, дерево сохранилось из-за сухости… О Небеса, дайте мне год, дайте мне полгода, чтобы все это собрать и классифицировать…
Рюмин шел вдоль домов и читал вырезанные над дверями значки.
— На минуточку, никаких карубских «каля-баля». Аркадийское письмо, — сказал он. — Вот тут — «Дом Кринона, третий очаг». Тут «мастерская». А вон там «монетный двор».
— Ты все-таки читаешь по-аркадийски, прогульщик? — ухмыльнулся я, прошаривая взглядом темные переулки.
— А ты больше Громову слушай, ага. Я лекции пропускал, потому что опережал программу на два года.
Игорь и Влада шли впереди, о чем-то тихо переговариваясь, и она пару раз хихикнула. Батыр шел последним, его шаг был настолько мягкий, что даже я не слышал его и то и дело поворачивал голову, чтобы удостовериться, что он рядом. Отличный воин. Надеюсь, он не шпионит для Шишигина и не сдаст нас в ответственный момент.
Мы миновали очередной перекресток.
— Стойте, — сказал я тихо, но все остановились.
Я учуял их заранее — тех, кто выдавал себя копошением в дальних закоулках.
Плоть, немытые тела, кожа, пахучий жирный дым от сальных светильников.
Медленно, стараясь не шуметь, я потянул воздух в себя, разбирая слои. Оно шло не из одной точки — со всех сторон понемногу. Впереди, справа, сзади.
Я перестал нюхать и начал слушать.
Тишина мертвого города была ватной от мягкой пыли, без эха. И в этой ватной тишине я различил легкий скрип песка. Осторожный шажок. Где-то в темном проеме второго этажа соседнего дома. Потом другой — слева, за грудой обвалившейся кладки. Потом чье-то хриплое дыхание, придушенное ладонью.
Их было много, и они молчали.
— Батыр, — позвал я негромко, не оборачиваясь. — Я внезапно заинтересовался местным фольклором. Кто у вас живет под землей?
Батыр прищурился в ответ на мой взгляд и медленно кивнул. В руке его появился тяжелый ятаган, похожий на топор.
— Видать, кырчи, Георгий-бек, — сказал он. — Нехорошо.
— Кто такие?
— Кырчи. Мелкие. По одному — ничто, пнешь и разбежится. Вместе — беда. Живут в старых шахтах, из сухих колодцев по ночам выползают…
— Позвольте! — встрепенулся Терехов и тут же приглушил голос до шепота. — Кырчи? Вы имеете в виду кырчаков? Так они у нас в номенклатуре Корпуса значатся, я читал сводки по южным подземельям! Считались вымыслом местных варваров, между прочим, как и ваш песчаный пес!
— Игнат Тихонович, — сказал я. — Ваша номенклатура на вас смотрит из вон того окна.
Терехов посмотрел в окно и попятился.
Отряд сомкнулся плотнее, спина к спине. Игорь стал перед Владой, но та отодвинула его плечом — спокойно, деловито, и я увидел, как между ее пальцами закручиваются тонкие воздушные струйки.
В темноте раздались голоса — скрипучие, гортанные, будто их владельцы сорвали голос в крике. Слов я не понимал — язык был чужой, ни на что не похожий.
Я кивнул Батыру. Он пожал плечами.
— Искаженный диалект аркадийского, — сказал вдруг Рюмин.
Влада округлила глаза.
— И чего бормочут? — спросил я.
Рюмин прислушался, нахмурился и выдал:
— Хм, забавно. Как будто городские бродяги выучили аркадийский и пытаются на нем общаться. Говорят что-то вроде: «еще одни приперлись», «зверь клыкастый» — о, это про тебя. Так-так… кажется, они оценили декольте нашей летуньи.