— Игорь, блядь. Я волколаком стал после вот такого случайного укуса. А тебя ждет судьба похуже — ты превратишься в ушастого карлика!
Он с ворчанием сунул мне руку. Рана была действительно невелика, но рваная. Я забрал у Рюмина бутылку с водкой и хорошенько промыл укус. Сначала мне даже показалось, что в бутылке обычная вода — потому что Игорь при этой нехитрой процедуре сохранял суровое молчание.
Я тщательно перевязал ему руку походными бинтами, а потом грубо оттолкнул.
— Свободен, рубака!
Терехов сидел на краю пересохшего фонтана и трясущейся рукой зарисовывал одного из мертвых кырчей в полевой журнал.
— Ваше благородие, вы понимаете, что это? — поднял он взгляд. — Меня осенило. Их кырчи — это же наши щуры!
Я посмотрел на мертвую крысино-человеческую морду с ушами как у летучей мыши.
— Кто-кто?
— Щуры! Наши, державные. В старых копях и глубоких оврагах их издревле видали, в поверьях они, в сказках, горняки детей ими пугают. Я думал, кырчаки — отдельный народец, местный эндемик, а это одно и то же, та же морфология тела! — Он плюнул на пальцы и перелистнул страницу журнала. — Значит, они и там, и тут. Климат разный, а под землей всё едино. Огромный ареал, господа, растянулся на всю Державу.
— С ума сойти, — сказал я. — Что с добычей?
Сокровищ у этих оборванцев ожидаемо не нашлось, но была хорошая новость.
Батыр с Игорем разворошили гнездо, из которого выбежали кырчи, — один из домов, набитый всяким хламом. В хламе обнаружились припасы и бочки с водой.
Вода была чистая, холодная, набранная из какого-то подземного источника, который местная живность знала, а мы нет. Мой нюх подсказал, что вода пригодна для питья.
И еда: сушеные грибы, вяленое мясо непонятного происхождения (Батыр понюхал и сказал: «Хорошая ящерица»), какие-то пряные корни, даже мешок зерна — не иначе как спертый у предыдущей экспедиции.
— Вопрос с провиантом закрыт, — подытожил я. — Считайте, что это было не нападение, а курьерская доставка.
— Я погляжу, ты вернул свои пожитки, — кивнул Игорь на рюкзак.
— И не только. Я видел Аскольда.
— Живого? — ахнул Терехов.
— Очень живого. Но далеко. Нас ждет долгий путь на нижние ярусы. Сделаем это без спешки — надо разведать тут обстановку, чтобы не случилось сюрпризов.
Следующие два дня выдались муторными.
Мы искали приличный спуск, где пройдем все вместе и не уткнемся в тупик или обрыв.
Казалось бы — город идет ярусами вниз, спускайся себе. Ага, щас.
Лестницы обрывались в сквозящую холодом пустоту. Улицы упирались в завалы высотой с дом. Мосты между ярусами были обрушены — все, какие мы находили. Один раз мы полдня шли по галерее, которая, судя по всему, вела прямиком вниз, и уперлись в трещину шириной в пятнадцать шагов.
Влада перелетела, посмотрела, вернулась и сказала, что дальше завал. Все равно отпускать ее одну вперед я не собирался.
Терехов чертил схематические карты. Батыр ощупывал камень, определяя, где порода надежная, а где вот-вот сядет.
Провели две ночевки, выставляя усиленный караул вдобавок к неусыпному Третьяку. Голем, конечно, хорош, но когда имеешь дело с разумными врагами, то лучше перестраховаться.
Вот что странно. Всю дорогу от самых Красных Родников Влада изображала что-то среднее между мученицей и налоговым инспектором, а тут — с той минуты, как мы спустились под землю, — расцвела. Летала над провалами, смеялась, подкалывала Рюмина, интересовалась у Терехова древностями. И даже грибы кырчей ела без гримасы.
В один из вечеров, сидя вместе с Игорем у костерка, она положила голову ему на плечо, а он сидел не шевелясь, будто ему на плечо села дивная птица и он боится ее спугнуть.
Рюмин смотрел на них и молчал, попыхивая сигаретой.
— Что? — спросил я его.
— Ничего. Думаю: как хорошо, что я никогда никого не любил.
— Чего ж хорошего?
— Это ограничивает и привязывает к миру, — ответил он.
Путь нашел Батыр.
К исходу второго дня он вывел нас к месту, где обвалившийся ярус образовал каменную осыпь — крутую, ползущую вниз наискось, но проходимую. Здесь можно было спуститься сразу на три уровня.
— Утром, — решил я. — Сегодня все устали, а участок опасный.
Дом для ночевки мы выбрали у самого края осыпи — каменную коробку в два этажа, вырубленную прямо в породе. Внутри было пусто и сухо, вход узкий, одна дверь, три оконных проема без ставен. Место мне понравилось. С одной стороны стена, с другой — пропасть. Домишко крепкий как бункер.
После ужина Терехов уснул сразу, подложив под голову пузатую сумку с журналами и находками. Рюмин курил, усевшись в оконном проеме. Игорь что-то шептал на ухо Владе. Третьяк прислонился к стене дома и словно слился с ней. Раздавались мерные щелчки от четок Батыра.