— Наш носильщик? — уточнил я.
Шишигин ощерился.
— Он самый. Хороший парень оказался, смышленый, я уж в долгу не остался. Добрые дела надобно поощрять.
Отпираться не имело смысла. Я решил выжать из словоохотливого атамана максимум.
— Ты видел, что я умею.
— Фокусы!
— Но скажи мне, о амбициозный атаман, куда ты со своей шоблой лезешь на двух магов?
Шишигин погрозил мне пальцем.
— Блефуешь, собака… Тарид не колдует, а барышня ваша… а-а-а, ты же не знаешь! — он расхохотался. — Это же ее сиятельство носильщика вашего и прислала!
Все повернулись к Владе. Игорь сделал к ней шаг и замер, словно парализованный.
Лицо Влады исказилось в возмущении.
— Что за бред, — фыркнула она. — Ты лжешь, грязная скотина.
Шишигин выглядел обиженным и тут же оставил официальное обращение.
— Э, зачем такое говоришь, женщина? Неприятные слова, плохие. Ты же сама записку написала, с печатью родовой. Орел и молния. Громовы. Э?
— Я. Ничего. Не. Писала, — сказала она с неприкрытой угрозой.
Ее волосы затрепетали от невидимого ветра. Воздух сгустился, как облака превращаются в тучи.
Голос у нее был твердый. И я, находясь в нескольких шагах, чуял: не врет. От вранья идет свой запашок — кисловатый, суетливый, я его даже в прошлой жизни различал. Но хотя Влада и говорила с уверенностью, в ее словах был страх. Не перед нами. Не перед Шишигиным.
Шишигин нервно заозирался. Судя по всему, он рассчитывал, что Влада если и не будет союзником в бою, то не выступит против.
— Госпожа Громова! — с привычной интонацией торгаша воскликнул он, выставив перед собой ладонь, — Секундочку…
Он полез в карман, вытащил оттуда клочок бумаги, не обращая внимания на вылетевшие на землю монеты.
— Вот, взгляните, будьте добры! — проблеял он, протягивая вперед записку.
Я, кажется, понял, что происходит.
— Влада, не смотри… — успел сказать я, но она уже взмахнула рукой, и записка порхнула к ней в ладонь.
Она вчиталась в текст, уставилась на печать, глаза ее расширились.
— Влада?.. — позвал Игорь.
— Я не посылала, — повторила она звенящим голосом, и повернулась к нам, к Игорю. — Я не… я даже не знаю, о чем он…
И вдруг замолчала.
Я видел, как это произошло. Как она открыла рот, чтобы договорить, — и осеклась. Как в глазах у нее что-то дрогнуло, поплыло, и они стали пустыми и растерянными, как у человека, который в разгар речи забыл, о чем говорил.
Она замедленным движением поднесла пальцы к виску.
— Я не… — начала она снова. — В ту ночь она…
— Кто? — тихо спросил Игорь.
У Влады закатились глаза, ноги подломились, и она рухнула на землю. Игорь рванулся и в последний момент подхватил. Влада обвисла у него на руках как тряпичная кукла, запрокинув голову.
Ватага атамана загудела.
— Нежная какая, — хохотнул кто-то. — Совесть, видать, замучила!
— А память-то девичья, насилу вспомнила.
— Заткнулись, — рявкнул Шишигин. К нему вернулась уверенность, как только пропал риск быть унесенным в пропасть магическим ураганом.
— Обморок, — прошептал Игорь и растерянно посмотрел на меня.
Люди, которых поймали на предательстве, ведут себя иначе. Они орут, оправдываются, бледнеют, дерзят, плачут — по-разному, но только не так. Я отметил эту мысль — и отпустил. Разберемся — но потом. Сейчас было достаточно того, что Влада не атакует нас и не поможет.
— Ладно, — сказал Шишигин, сплюнув. — К делу, барон.
Он помахал перед собой саблей, любуясь дорогим клинком.
— Значит, так. Золото, серебро — всё сюда, до последней монетки. Оружие — всё, вплоть до ножиков, которыми ковыряете в зубах. Складываете вон туда, к ступеням, и ручки за голову.
— И? — сказал я, водя взглядом по сторонам и запоминая расстановку сил.
— А потом пойдем наверх. — Он развел руками, бряцая кольчугой-платьем. — Я человек торговый. Мне ваша кровь без надобности, мне добро надобно.
Он врал.
Врал он хуже, чем Влада говорила правду. Даже при многократном численном преимуществе он пытался избежать боя, попахивая кислятиной. Пытался обмануть и зарубить безоружных.
— Предательницу можете оставить здесь, — добавил он, впившись взглядом в лежащую Владу. — У меня есть способ, как разбудить спящую красавицу.
По ватаге пронеслось ржание. Каждый таил в себе надежду приобщиться к пробуждению.
И вот тут Шишигина понесло. Я такое видел не раз: человек начинает говорить по делу, а потом старая обида поднимается изнутри, и он уже не может остановиться.
— Хотя знаешь, барон, что я думаю? — повысил голос он. — Думаю я, что наверх вам подниматься все ж таки не надо. Вы ж, столичные, начнете потом рапорты писать, жаловаться, приказные бумажки строчить. А мне тут жить-поживать да добра наживать.