Мой ятаган гладко снес голову одному из разбойников.
Тем временем каждый занимался своим делом. Игорь защищал лежащую в обмороке Владу, рубил коротко и зло. Третьяк шел вперед, методично орудуя глиняным кулаком-кувалдой, не обращая внимания на удары сабель.
Я спохватился, нашел взглядом Батыра, нашу темную лошадку.
Батыр оцепенел. Выставил ятаган перед собой, но никого не атаковал, костяшки пальцев на рукояти побелели. Его обычно непроницаемое лицо расчертили морщины тяжкого раздумья.
Там, в толпе, были парни, с которыми он вырос. Он их знал по именам, ел с ними из одного котла, ходил в набеги. Не то чтобы он их сильно любил — но резать своих ради чужаков не спешил.
Один лишь Рюмин был безоружным и безучастным. Он наблюдал за всеми так, словно смотрит фильм, интересный, но не имеющий к нему отношения.
Этим он и привлек Шишигина, который со своей роскошной саблей не стремился лезть в гущу боя, но и оставаться в стороне гордость не позволяла.
Предупреждающе заверещал Терехов, показывая пальцем. Шишигин оказался в шаге от Рюмина.
Эта жирная сволочь была сволочью расчетливой до конца. Всё пропало, ватага полегла, но он решил внести свой вклад и выбрал цель — самую доступную. Забрать хоть кого-то. Сыграть не всухую.
Шишигин замахнулся саблей.
— Рюмин, ну не стой как дебил! — заорал я, мимоходом разрубая чье-то тело. — Уходи!
Рюмин даже не повернул головы. Смотрел Шишигину в глаза и на занесенную саблю. Поднял руки ладонями вперед. Манжеты съехали вниз, обнажив браслеты из красной осины на тонких запястьях.
Шишигин обрушил на него саблю.
Клинок со звоном наткнулся на ятаган Батыра.
От такого жесткого блока Шишигин аж всколыхнулся всем телом, бряцая кольчугой-платьем.
В следующий миг Батыр взмахнул ятаганом, вывернув саблю из рук атамана, и резанул его по груди наискось.
Посыпались серебристые кольца кольчуги. Шишигин охнул и прижал руки к ране, сквозь пальцы лилась кровь.
— Батыр, сын шакала! — прохрипел он. — Своего атамана…
— Это тарид, — укоризненно ответил Батыр.
— Ты… неужели всерьез всё это время…
Шишигин упал навзничь и замер бесформенной грудой.
— Атаман мертв! — раздался чей-то крик.
Это стало последней каплей.
Остатки ватаги превратились в кучку мужиков, каждый сам за себя, и каждому вдруг очень захотелось домой.
Кто-то бросил саблю и завыл, чтоб не убивали (убили). Кто-то попятился к переходам. А потом побежали все разом, толкаясь, роняя факелы, теряя оружие.
Мы стояли у крыльца дома, среди тел, среди догорающих на камнях факелов, и слушали, как топот удаляется по переходам мертвого города.
Кто-то вскрикнул — далеко, глухо.
Еще один крик, разнесшийся эхом, — короткий, оборвавшийся, и следом за ним — множественный, торжествующий писк, от которого у меня по хребту прошел мороз.
Кырчи оказались терпеливым народцем. Они сидели в темноте и ждали, когда кто-нибудь ослабнет. Убегающие разбойники поодиночке стали лакомой добычей.
— Всё, — сказал я, опустив ятаган. — Никто наверх не выйдет.
Терехов вылез из-за угла, посмотрел на меня круглыми глазами.
— Господин барон, это же было пороховое оружие!
— Да. Хорошо, что не осталось свидетелей. Верно, Игнат Тихонович?
Он открыл рот. Закрыл. И промолчал.
Победа — это хорошо, а победа без потерь — еще лучше.
У Игоря была рассечена бровь и, возможно, треснуло ребро — он этого не признавал, но дышал коротко и морщился. У Третьяка вся грудь и спина в царапинах. Он заявил, что повреждений нет и попросил воды с маслом. Терехов был цел до неприличия, чем сам был потрясен.
А Влада так и лежала.
Игорь перенес ее в дом и устроил на плаще. Дышала она ровно, лицо спокойное, только очень бледное. Накрашенные алой помадой губы выделялись на этой белизне пугающе.
С телами разобрались просто: стащили в осыпь и спихнули вниз. Бездонная пропасть стала братской могилой для тридцати с лишним человек. Возился в основном Третьяк, потому что после боя ни у кого не было сил, а голем не устает.
Собрались у костерка из обломков древней мебели.
Батыр сидел чуть в стороне и перебирал четки, глядя в темноту. Я подсел к нему. Щелканье четок прекратилось.
— Твой атаман мертв, — сказал я.
— Я заметил, — сказал Батыр.
— Ты не обязан идти с нами. Если хочешь — возвращайся домой.
— С самого начала я был здесь только из-за тарида.
— Почему ты оберегаешь его, Батыр?
Он долго молчал. Четки недвижимо висели на кончиках пальцев.
— Есть люди, которые держат небо, — сказал Батыр наконец. — Не руками. Просто — держат. Тарид ходит по земле без дома, без рода, без имени. Он ничего не берет и ничего не просит. Пока такие есть — мир живет. Кончатся такие — кончится и мир.