Он повернул ко мне смуглое лицо. В его глазах не было фанатизма, только непоколебимая уверенность и тот вид усталости, какой появляется при безнадежной попытке объяснить истину обывателю.
— Атаман поднял руку на тарида, — сказал Батыр. — Он не человека убивал. Он опору рубил. Такое нельзя, Георгий-бек. Ни атаману, ни отцу, ни хану. Никому.
Я оглянулся.
Рюмин сидел шагах в двадцати, у стены, спиной к нам, и курил.
Не знаю, слышал ли он. Наверное, слышал — акустика в этом городе отменная.
Он просидел так до глубокой ночи, зажигая одну сигарету от другой, и никому не сказал ни слова. И действительно тарид!
Влада очнулась под утро.
Было мое дежурство. Оно затянулось, потому что я не хотел будить Игоря. Пусть братишка восстановится после боя. Он спал рядом с Владой, привалившись к стене и накинув на плечи одеяло. В пальцах у него была зажата злополучная записка к Шишигину.
Я услышал, как у Влады сбилось дыхание. Она заворочалась и открыла глаза. Пару секунд ее лицо было расслабленным и заспанным, но потом она заметила Игоря.
Лицо ее исказила гримаса, она резко села и уставилась на меня, стоящего в дверном проеме.
— Атаман показал мне записку, — сказала она.
— Показал, — сказал я.
— Это мой почерк, Лютиков. — Она повела плечами, поморщившись. — И печать моя, родовая, я ее из футляра не вынимала с самого Вельграда.
— Ага.
— Но я ее не писала.
— Я знаю, — сказал я.
Она воззрилась на меня, приоткрыв рот.
Я редко видел на человеческом лице такую растерянность. Влада Громова, которая с первого дня держала гордую осанку и цедила слова через губу, сейчас сидела на плаще, растрепанная, бледная, и смотрела на меня, будто девочка, оставленная в песочнице под дождем.
— Почему ты мне веришь? — тихо спросила она.
— Потому что я чую вранье.
Проснулся Игорь — дернулся, первым делом схватился за меч, потом огляделся и успокоился.
Я сказал:
— Влада. Что с тобой происходит?
— Не знаю, — вздохнула она.
— Я же сказал, что чую вранье.
Она отвела взгляд.
— Тут все свои, — сказал я. — Вчера отряд мог погибнуть из-за твоих выкрутасов. Я имею право знать, что происходит. Все мы. А ты имеешь право рассказать. Тебе это нужно.
— Откуда тебе знать, что мне нужно? — в ее голосе прорезались прежние интонации.
Я взвел курок револьвера.
— Потому что формально ты предательница.
Игорь настороженно глянул на меня. Снял нагретое своим телом одеяло и накинул на плечи Владе, подсел ближе.
— Расскажи, — мягко проговорил он.
И она решилась.
Голос у нее был ровный, однако пальцы теребили край одеяла.
— Меня в детстве лечили… Мне было шесть, когда я начала слышать голоса. Родовые. — Она усмехнулась, глядя перед собой. — У нас в семье это не редкость, Громовы — старинный род, из исконных державных. У нас есть особенность. Предки иногда говорят через потомков. Дедушка гордился. Мама пугалась.
— Медиум, — сказал я.
Она вскинула на меня глаза.
— Кто тебе сказал?
— Неважно.
— Рюмин, — констатировала она без злобы. — Ну конечно.
Она помолчала и продолжила:
— Это не чернокнижие, но Магический Сенат это дело не признает. Дар медиума вне академической магии. Он не поддается систематизации, его нельзя выучить, нельзя вписать в ранги. Чтобы сохранить графские регалии, наш род еще давно согласился на искоренение дара.
— Правящая верхушка любит контроль, — кивнул я. — Оказывается, у нас с тобой есть кое-что общее.
Ее губы дернулись.
— Меня лечили четыре года. Настойки, обряды, запирающие практики… профессор из Университета приезжал два раза в месяц. Учил ставить преграду. Не слушать. Не отвечать. К десяти годам я перестала слышать пращуров. Меня объявили здоровой и отдали в гимназию.
— Но ты не перестала, — прошептал Игорь.
— Я перестала слышать всех, — сказала Влада. — Кроме одной.
В комнате стало очень тихо.
— Ее я слышала с самого начала. Она приходила чаще других, но в отличие от других никогда не была ласкова. Я думала — прабабка, но она оказалась на тысячу лет древнее. — Она сглотнула. — Профессор провел ментальную операцию. Окружил меня внутренней стеной. Но…
Я молчал.
— Но она осталась внутри, — сказала Влада.
Игорь сидел не шевелясь.
— Ее зовут Ведана. Больше двадцати лет она со мной. Это как… как всё время держать в руках что-то тяжелое и никогда не ставить на пол. Ни во сне, ни в ванной, ни на экзамене. Это, знаете ли, влияет на характер. Иногда я не знаю, кому принадлежат мои мысли и чувства.