— Ну⁈
— Они послюнявят пальцы и просто перелистнут страницу! Даже читать не станут, потому что они ЗНАЮТ, что волколаки — зло. А если кто-то говорит иначе, то по их разумению это не сенсация, а утка. Утка, плавающая в чистой воде пиздежа.
Петр Сергеевич ухмыльнулся своему каламбуру и потянулся к блокноту, чтобы записать.
— Но вы же оболгали капитана Лютикова, честного человека, — проговорил Скороход. — Народ его с потрохами съест, когда прочтет ваши небылицы.
— И? Что он нам сделает? Я навел справки, это угасающий род мелких дворян. А за нашим печатным словом стоит… — Петр Сергеевич начал загибать пальцы, — редакция, куратор, читатели, Магический Сенат и вся мать Держава, мать твою!
Скороход вздохнул и сделал попытку хотя бы частично отстоять позицию.
— Пусть вы зарубили мою статью, но это же мои материалы. Я требую изъять тираж и напечатать опровержение.
— Нет, — не задумываясь фыркнул Петр Сергеевич.
Скороход поднялся, румянец бросился в лицо.
— В таком случае я увольняюсь!
— Ха! Да ты уже уволен, щегол малолетний. Пошел в жопу и без выходного пособия! Скажи спасибо, что я не сдал тебя кураторше за твою выходку.
Скороход схватил со стола стакан с водой и плеснул в лицо главному редактору. Тот вскочил, стул с грохотом упал на пол.
— Вот я тебя сейчас!.. — воскликнул Петр Сергеевич, огибая здоровенный редакторский стол.
Даже если не считать солидный живот, натягивающий пуговицы на рубашке, весу в главном редакторе было раза в два больше, чем в молодом журналисте.
Скороход шмыгнул за дверь и напоследок крикнул:
— Ты еще обо мне услышишь!
Глава 22
Подстава
«Как выглядит родовая усадьба Лютиковых?» — задавался я вопросом, когда в Ветлужском уезде пересел на повозку до Турово, где находилось мое с братом имение.
Ветлужский уезд назывался так из-за того, что рядом протекала река Ветлуга. Уезд был шумным, чувствовалось, что речные пути способствуют торговле. На вокзале я заметил составы товарных вагонов, рельсы тянулись в сторону речного порта. Среди толп людей мелькали загорелые и обветренные лица моряков и матросов.
Дорога в Турово уводила прочь от этой процветающей оживленности.
Стоял солнечный день, весна все больше походила на лето. Со мной в повозке ехало девять пассажиров. Половина из них крестьяне, несколько горожан и супружеская пара служилых дворян. Последние чувствовали себя в этом обществе неуютно, но, увидев меня, расслабились. Да-а, знали бы они, что едут в одной повозке с волколаком, эффект был бы обратным.
Извозчик травил рыбацкие анекдоты, то и дело оглядывался с козел, чтобы проверить, слушают ли его. Слушали без энтузиазма, анекдоты были настолько бородатыми и заезженными, что я их слыхал даже в своем мире.
Я пересел поближе к козлам и, облокотившись на бортик, спросил:
— Что расскажешь про Турово, уважаемый?
Уважаемый извозчик с любопытством глянул на мои темные очки и сказал:
— А чего ж про него сказать, ваше благородие? Хорошенькое предместье, тихое, дружное. Хозяйство там, правда, не обильное, в основном усадьбы дворянские… а-а-а, вы, поди, со службы уволились и домишко себе присматриваете?
— Нет, на малую родину приехал. Давно здесь не был. Можно сказать, никогда.
— Эт хорошо! Родная земля, она сердце греет.
Ощущение у меня было и вправду такое, будто еду на дачу, где в детстве рыбачил и пропадал в лесу, а позже катал на мопеде конопатых девчонок, дружил и дрался с другими подростками. Вспомнился вкус клубники и первый поцелуй на чердаке.
— Бьюсь об заклад, — продолжал извозчик, — что как слубжу свою отслужите, так сюда и вернетесь. Тут много вашего брата живет, служилых то бишь. Будете с ними на охоту ездить, байки у камина травить да детишек растить.
— Рановато мне пока на пенсию, отец.
— Оно и видно. Но, помяните мое слово, ваше благородие, так и будет. Ежели, конечно, ничего с вами плохого не приключится, тьфу-тьфу-тьфу! А вы, собственно, из какого роду будете?
— Лютиковы мы.
Извозчик вздрогнул и покосился на меня.
— Чего? — спросил я.
— Нет-нет, ничего. А что я? Я ничего.
Оставшуюся дорогу извозчик молчал, забыв все свои анекдоты.
Я задал еще пару вопросов, но он отвечал односложно или уклончиво, после чего снова погружался в угрюмое молчание. Я оставил его в покое.
Чуйка заворочалась в животе холодной жабой, но и без нее было понятно, что что-то здесь нечисто.
Когда доехали до Турово, и пассажиры начали вытаскивать из телеги свои сумки и чемоданы, я протянул извозчику пять копеек на чай. Он взял деньги без всякого энтузиазма, несколько секунд подержал монеты в руке, словно раздумывая, не швырнуть ли их мне лицо, но потом все-таки убрал в мешочек на кушаке.