Я сжал зубы и сказал:
— Вот кого надо было топором встречать, и сразу по темечку! Этот маг назвался?
Вряд ли он официально представился, конечно…
— Еще как назвался, барин. И даже послание вам передал. Говорит, только потому меня в живых и оставил, чтобы я вам это рассказал. Я еще тогда подумал, ну что за околесица, ведь вы далеко на службе, а оно вон как. Он сказал, что вы придете, и вы пришли.
— Предсказатель, не иначе, — угрюмо хмыкнул я. — И что он сказал?
Я ожидал услышать что угодно, однако Ефим, мягко говоря, огорошил.
— Рюмин его фамилия. Корнилий Павлович…
Я вскочил с места. Едва сдержал превращение в хрен знает какую форму. Кулаки сжались сами собой, ногти — обычные человеческие ногти — впились в ладони так, что проступила кровь. Ефим отшатнулся, уставился на меня.
— Ты уверен? — воскликнул я.
— Обижаете! Как я мог забыть? Он изъяснялся весьма доходчиво. Говорит, будете знать, как шашни с его сестрой крутить! С баронессой Рюминой то бишь.
Я резко выдохнул, рухнул на скамейку.
— Прям так и сказал?
— Ага. И добавил, что зря доверился проклятому волколачьему племени. Я тогда еще не понял, говорю… ну как, говорю, ору ему благим матом, мол, что за вздор. А он мне газету в рожу тычет и зубами скрежещет. И ведь точно, вы волколаком стали…
— Дальше, — сказал я тихо.
— А все на этом. Плюнул он под ноги и был таков. Я к людям побежал, звал пожар тушить. А эти супостаты как услышали, что это усадьба Лютиковых горит, так сразу заднюю дали. Говорят, так, мол, и надо этому роду проклятому, ежели горит, пусть горит.
— И никто во всем Турово не помог?
Ефим опустил плечи, сгорбился.
— Никто, — проговорил он с горечью и легким удивлением. — Даже Сырцовы, уж на что я с ними дружен был. Все газету читали. А если кто и хотел подсобить пожар тушить, то против толпы не посмел выступить. Бегал я с ведром от колодца, да только без толку. Потому уж сарай стал водой поливать, чтоб хоть эту халупу сберечь.
— А ведь сберег, в этом ты молодец, — сказал я.
— Спасибо на добром слове, барин, — вздохнул Ефим. — А народ-то пришел-таки, целая толпа собралась. Но все стояли и смотрели как зачарованные. Под утро разошлись. Никто меня к себе не позвал переночевать, да я бы и не согласился после такого. Дождался я, пока пламя утихнет, поплескал водой для надежности, залез в сарай да уснул, как собака в конуре. А тут и вы явились.
— Есть у тебя номер этой газеты, Ефим?
Он кивнул.
— Есть. Хотел я его выкинуть, но оставил, чтобы на свежую голову прочесть и убедиться, что мне не померещилось.
— Показывай.
Ефим повел меня в сарай. Внутри оказался безупречный порядок — не так, как зачастую бывает в деревенских сараях. Пахло канифолью, опилками и сеном. На стене висели строительные и садовые инструменты, в углу виднелись черенки лопат и грабель.
Разве что длинный верстак был завален всякой всячиной: столовое серебро, несколько книг, какие-то шкатулки. Еще у стены валялось несколько старых тулупов, видимо, на них Ефим и переночевал.
— Все, что успел спасти, барин, — кивнул Ефим на верстак. — Все остальное сгорело.
— Ты что, в горящий дом бегал? — сказал я, подняв брови.
— Дык надо же добро спасать.
— Отчаянный ты мужик. Главное, что себя спас.
— Тоже мне, богатство, — хмыкнул он со смущением.
— Газета, — напомнил я.
Ефим огляделся и достал из-под стола смятый ком бумаги.
— Вот, — сказал он, расправляя газету на столе. — В сердцах помял ее вчера…
Передовица была посвящена бойне на перроне Кашинского вокзала. Я увидел свою фотографию, сделанную Алексеем. Я стоял на перроне среди столпившихся в ожидании поезда людей. Возвышался над всем на полголовы, не улыбался, чтобы не показывать зубы.
Так-то хорошее фото, но рядом с ним был другой кадр с того же ракурса, будто в стиле «до» и «после».
На правой фотографии перрон был усыпан телами хтонических монстров и людей. В смазанном движении угадывались очертания трехметрового человека-волка на задних ногах. Надпись снизу гласила: «Беда не приходит одна».
Я пролистал страницы. Почти весь выпуск газеты был о волколаках. Я пробежался взглядом по столбцам. Здесь много было про меня и мои похождения. Явно была использована информация из первых уст — все, что я рассказывал Алексею Скороходу.
Откровенной лжи я не заметил, но все факты были словно вывернуты наизнанку и представляли меня с самой мрачной стороны.