«О, Отец Лесов! Прими мой дар! Не позволь этой смерти быть зря. Утоли свой голод, умерь гнев и помоги, избавь от бед мою деревню».
Эхо многократно отразило слова Анжи, наполнив все пространство звуками ее голоса. Когда она склонилась, чтобы переложить птицу на гладкую поверхность, в центр пьедестала, лунный свет окрасил ее волосы в белое.
Черные перья пропитались кровью, и маленькая тушка мазнула по камню алым. Анжа закрыла глаза и отстранилась от пьедестала, глубоко дыша. Песня звучала в ее памяти, как только она ступила под своды этого места; слова ритуала, которые шаман вложил ей в память еще до начала пути, на мотив мелодии, что спел ей Улу Тойон. В начале ее голос был слаб, но становился увереннее с каждой повторяемой фразой. Анжа пела, закрыв глаза, и сквозь веки наблюдала, как темнота переходит в мягкий голубой свет и становится ярче, наполняясь лунным серебром.
Она чувствовала, как сама становится легче, будто взлетает. Голова приятно кружилась, как бывало в хижине шамана, когда воздух пропитывался душистыми курениями. Низкий, зычный рев выдернул ее из транса.
На противоположном краю пещерного зала стоял медведь, вытянувшись во весь рост. С его шкуры срывались алые крупицы и сразу растворялись, будто искры. Теперь он казался меньше, даже меньше обычного медведя, но все равно был выше и крупнее Анжи. Он ударил по воздуху передними лапами и проревел, снова заглушая песню Анжи протяжным ревом-стоном.
Из-за света луны птица в алом круге на алтаре превратилась в белоснежную.
Анжа продолжала петь, протягивая руки к духу. Тот тяжело опустился на все четыре лапы, едва устояв. Прорычав в третий раз, он понесся к алтарю, разгоняясь всей своей массой. Анжа замешкалась, но как только он оказался в центре зала — выступила перед алтарем, перегораживая ему путь и тяжело дыша.
— Бери меня, если надо!
Медведь навалился на нее, упираясь в плечи здоровыми лапами — и Анжа завопила от боли. Еще немного, и ее кости бы треснули от такого веса. Красное пятно разошлось по перевязи на ее плече.
Он ревел; из его пасти несло гнилью и старой кровью, но больше он не предпринимал ничего. Анжа хватала ртом воздух, когда осознала, что его зубы словно стали полупрозрачными. Мысль поразила ее, проскользнув на грани сознания.
«Он слаб».
Уперев здоровую руку ему в шею, Анжа зажмурилась и, крича, попыталась отвести его голову. Ладонь утонула в шерсти, алый отблеск его глаз маячил где-то наверху, но Анжа чувствовала — он поддается, он отступает!
Финальным усилием она оттолкнула его, и у нее получилось.
Освободившись, Анжа перевернулась, отползла к алтарю и схватила лук. Направила небрежно заостренное острие на медведя, но тот и сам успел подняться, намереваясь нестись к пьедесталу, повалить его всей своей тушей.
Мелодия Улу Тойона продолжала звучать в ее голове, заглушая боль, и Анжа осознала, что сама подпевает ей вслух. Она почувствовала теплую руку на своем плече.
Птицу на алтаре охватило голубое сияние, которое не потухло, даже когда медведь, приблизившись, перекрыл поток лунного света над ней.
С кончика стрелы сорвался такой же голубой свет, отразившись в глазах Анжи.
«Стреляй».
Она послушалась.
Сделанная наскоро стрела никогда бы не продела плотную звериную кожу, но эта вошла в спину легко. Медведь замер, парализованный; теперь и его лапы казались прозрачными в темноте. Голубое сияние перекинулось на шкуру, охватило его, как огонь пожирает сухую листву.
Вспышка ослепила и оглушила Анжу.
Ее сердце колотилось теперь не просто от волнения, но от страха. Она пригнулась и быстро отползла в сторону, держась стены пещеры, зажмурившись и заткнув уши.
Когда все закончилось, Анжа не увидела ни духа, ни птицы на алтаре. В кругу, поросшем мхом, все еще виднелись кровавые следы.
***
— Анжа!
Мать бросилась ко входу, когда Анжа еще не успела толком раздвинуть шкуры и войти. Дома все было, как прежде: папин лук на стене, мирно играющий братец, стук деревянных игрушек.
Мать стряхнула снег с ее воротника, подвела Анжу к огню и ахнула.
— Твои волосы!
Она взяла лицо дочери в руки, внимательно всмотрелась в глаза — и крепко-крепко обняла ее.
— Я думала, ты уже не придешь, — плакала ей в шубу, но то были слезы радости. — Слава Богам, что ты вернулась, доченька…
Анжа придержала маму под локти, не отстраняя от себя, хоть рана на плече все еще давала о себе знать.
Усадив ее на шкуры, мама помогла стянуть одежду, накинула на плечи Анжи расшитую пестрыми узорами накидку и говорила, говорила, говорила.