Толпа зароптала. Но Палий из-за бегавший в голове разрозненных мыслей не слышал их. Он пытался ухватиться за возможный кончик выхода из сложившейся ситуации, но в ворохе различных законов, уставов и Высочайших наказов он видел лишь один ход, который не смог бы оспорить даже Священный Синод. Мужчина усмехнулся про себя: «Старый ты дурак. Совсем одеревенел в приказе. Окромя уголовного уложения уже ничего и не знаешь. Даже в полку таким не был. А тут жир не на боках, а на голове нагулял. Надо, надо исправляться». Павел Владимирович устало и облегчённо прикрыл глаза, снова потёр переносицу и уже собирался озвучить своё предложение Иерониму, когда справа взметнулся пёстрый вихрь и раздался долгий девичий рык, которому мог позавидовать даже он.
- Да пусти ты меня! – вырвавшаяся из материнской хватки Катя подбежала к Иерониму, ударив того кулачком в перчатке в грудь. – Ты не посмеешь! Так нельзя!
- Екатерина Дмитриевна, успокойтесь. И прекратите истерить, - Дьяк перехватил её за запястье и отодвинул. – Господин Волков, заберите, пожалуйста, сестру.
Дмитрий, не сумевший перехватить младшую, так и остался на шаг впереди прочих гостей. Волколак поморщился, когда к нему обратились, но подошёл ближе, сцепив руки за спиной. Он не стремился смотреть ни на кого и, как показалось Палию, была бы возможность, покинул шатёр. Только первородная гордость и упрямство держали. Начальник сыскарей глянул быстро на Варвару.
Сапфиры глаз казались больными. Они искали спасения, как утопающий соломинку. Но кроме немногочисленных друзей, из всего города нашедшиеся всего трое, все единодушно решили оставить хищнику его законную жертву. И ведь никому нельзя было предъявить не единой претензии. Даже Волковым. Волколаки всегда держались себе подобных. Но для каждого его стая всегда будет стоять любого соседа, друга или названного брата выше. Чего уж говорить о пришлых? Павел Владимирович прекрасно понимал, что даже он для местных будет значить в сотни раз меньше, чем последний Изгой. И он порадовался с горечью, что девушка не знает, что спасение известно всем в зале, кроме неё, но никто не решается
- Возможно, - подумал мужчина, - будь тут Унтов, Круглов, Змеевы оны бы вступились, но это только может быть. А пока…
- Я готова, - со вздохом непростой решительности Екатерина посмотрела в глаза Иераниму, - взять на себя Ответственность.
Зал замер, а после пошёл шумом, какой бывает в ветреную погоду в лесу. Полицмейстер невесело улыбнулся. Волков дёрнул сестру за руку и нахмурился. Хланг переглянулся с женой: чернокнижник поморщился и покачал головой, как бы говоря: «Пустое. Всё пустое», а его жена, уловив его настрой, всё же не поняла причин не реализуемости. Варвара хоть не знала обычая, который попыталась применить подруга, но спасительный посыл поймала, от чего на личико снова вернулся румянец.
Лишь один Иероним оставался флегматичен.
- Это хорошо, что Вы, Екатерина Дмитриевна, помните про старый обычай Покровительства. Однако, согласно Уложению женщины, если не являются главой рода, не имеют право брать на себя подобный груз. Да и боюсь, что в случае наступления всё же печальных последствий, Вы не сможете исполнить Приговор, - не изменяя интонации объяснил он девушке.
Юное создание заметалась и наконец воззрилась на старшего брата, ожидая от него решительного поступка.
Палию показалось в тот момент, что как при кульминации спектакля в Императорском театре, всё внимание обращено к герою в центре, так и теперь все присутствующие обратились в слух, чтобы стать свидетелями поступка – каким бы он ни был.
Дмитрий Дмитриевич выпрямился, став словно больше. То и дело покусывая губы, он посмотрел сначала на младшую, потом обернулся в толпу, обменявшись с кем-то беззвучным диалогом в долю секунды, наконец, поникнув, впился долгим взглядом в ещё недавний предмет своего интереса.
- Трус, - едва уловил Палий, и понял, что это конец.
И сказали это будто два голоса. На вроде интонация принадлежала Вороне, а голос мадам Хланг.
- Раз Волковы не могут, то давайте мы возьмём эту ответственность, - ошарашил всех предложением Орест.
Зал вокруг снова заволновался, а в сложившейся мизансцене все повернулись к чете аптекарей: кто с удивлением, кто с нескрываемым восхищением, кто с досадой. Даже Синодский Дьяк потерял свою замороженность и улыбнулся.