- Борис мне ничего не докладывал на этот счёт, - нахмурился мужчина.
- А он и не мог этого сделать. Чтобы найти скрытую дверь надо знать, что она есть. А вскрывали они все подряд, брали многие вещи. Не дать, ни взять ограбление.
- Хорошо. Что дальше? Не мог же ты приехать без чёткого плана или приказа.
Иероним закрыл глаза и долго сидел молча. Он стал восковым. Даже цвет кожа изменился. Рвано выдохнув, Синодский дьяк сцепил пальцы и заговорил своим бесцветным голосом: «Раз твоя невеста внедрена тобой же в ряды этих преступников, используем этот козырь. Они, разумеется, уже знают или сегодня узнают об изменившихся положениях. Тот факт, что Синод в моём лице не препятствовал подобному союзу, скажет им ясно и недвусмысленно сказать о благонадёжности Полицмейстера. Попыток переманить тебя на свою сторону они делать не будут, а Варвару Александровну просто используют, чтобы посеять хаос и устранить местную власть – в первую очередь Полицмейстера и Градоначальника. Я знаю, где находится захоронение Алексея. И они знают это. Им нужно что-то, что отвлечёт весь город. Только так они смогут беспрепятственно проникнуть в хранилище».
- Венчание достаточное событие для провокации? – уточнил Палий, уже догадавшийся, что хотел устроить присланные.
- Вполне. Те, кто не будет приглашён, придут сам поглазеть. Скорее всего церковь (Ты в какой думал?) … так вот её взорвут или подожгут. Тебя, Лапина и меня точно начнут убивать. Вас, Варвара Александровна, тоже, как ненужную свидетельницу. И незачем такие глаза делать.
Могло показаться, что волколачка позабыла как дышать. Она глядела на облачённого в обязанности и чины полномочного представителя Священного Правительствующего, как на уличного болтуна, мелющего о одноногих великанах, живущих в далёкой стране у края Земли.
- Именно так всё и будет. О действиях, подчинённых тебе сыскарей, мы поговорим отдельно. Их необходимо использовать, но так, чтобы не заметили. На этом всё, друзья мои. Всем необходимо отдохнуть. Завтра ведь ещё загород ехать.
Дьяк встал, за ним поднялся и Палий.
- Пойдём. Я покажу тебе спальню, - предложил он, но Иероним его остановил: «Есть ещё дела, не терпящие отлагательств».
- В третьем часу ночи? – удивилась Варя, не произнеся того в слух.
Входная дверь хлопнула и дом погрузился в тишину. Конечно же она была неполной. Девушка прекрасно слышала, что где-то недалеко бьётся о стекло бабочка, как делает своё дело механизм часов, а от набежавшего полуночного ветра заскрипели стволы и ветки трёх тополей, росших перед домом.
Часы отбили уже половину третьего. Волколачка снова и снова осматривала сдержанно обставленную комнату. Заскучав окончательно, она подошла к музыкальному инструменту, над которым висела единственная картина, и принялась её рассматривать.
За резной позолоченной рамой разместилось совсем незнакомое поместье. Под летним солнцем там раскинулось в две стороны помпезное здание белого и голубого цвета. На полукруглой парной лестницы крыльца стояли статуи: Варваре показалось в сумраке, что это было шесть купидонов. На краше восседали нимфы, склонившиеся к невесёлым атлантам, подпиравшим вздёрнутую крышу. Арочные окна переливались на свету. Хоть парк, окружавший дом, больше и напоминал непроходимый лес, однако в нём рассыпались ковровые дорожки цветов. Были видны каменные скамейки.
Складывалось впечатление, что ещё миг и из-за границы полотна покажутся владельцы или их дети. Заспешат слуги или по еловым и дубовым веткам заскачут белки и птицы. Одни ставни обязательно распахнуться. На голубом небе покажутся облака, а листья зашевелятся. Но, к разочарованию всякого, кто посвящён и знает про существование нечести и нежити, для маленьких ведьм и чародеев, волколаков и молодых вурдалаков, и многих прочих, никто ещё не смог оживить произведение искусства.
Что, казалось бы, очень нелогично! Всякий знает, что не один пражский раввин сумел заставить «жить» глиняного человека. Но миф о Галатее так и остался мифом. Многие алхимики и заклинатели со средних веков (хотя вполне возможно, что и с более древних лет) брались за этот «философский камень». Ирландский Шабаш, по слухам, дошедшим до Империи, в пятнадцатом веке хотел было запретить всякие подобные изыскания, но после, в насмешку над неугомонными магами и ведьмами, учредил специальную награду для «первого, кто заставит хоть что-нибудь «прекрасное» зажить, не изменив своей формы».