Говоря о Дмитрии Дмитриевиче, то ни в коем случае его нельзя было упрекнуть в желании войны, когда человек готов ввязаться в любую свару, а если таковой нет, то устроить оною. Волков был из той породы молодых людей, которыми всегда была богата русская земля: мечтательный герой. Ведь мальчик с детства рос на повестях о славных предках, о воинах из дружины Олега, Игоря, Святополка и Владимира, о самом князе – воине и святом-покровителе всех Иных – Всеславе Брячиславиче. Подобным ему юнцам всегда тягостно сидеть на месте. Им кажется, что жизнь кипит далеко от дома, и там необходимо совершать подвиги, бороться с врагом: за практически два десятка лет до описываемых событий ряды «рыцарей без страха и упрёка» изрядно прочесало Бородино.
Молодой барин же был из нового поколения и не застал то время. Подойдя же к восемнадцати годам, по окончанию киевской гимназии, когда необходимо было решать – институт, поместье или та или иная служба, судьба подарила ему неожиданный present. В город был назначен на должность Полицмейстера настоящий офицер из Того самого полка, отмеченный царскими наградами, украшенный шрамами. К двадцати семи годам его были вынуждены уволить со службы по ранению, о чём, как говорили городские слухи, жалели все в самом Синоде: кадровая потеря могла быть невосполнимой.
Алчущий до славы и героизма Дмитрий нашёл свою цель в жизни: догнать и перегнать Павла Владимировича, чтобы и ему в родном городе вслед вздыхали восхищённо, чтобы мать гордилась.
Стоило признать, что своего молодой человек добился – в полк его зачислили. Но отправили не на Европейский театр военных действий, как ему хотелось, а на странный и необузданный Кавказ, где пришлось осваивать и новые виды нечисти, и новые обычаи, и даже привыкать к особому магическому воздуху, отличному от того, что было на родной Смоленщине.
Освоившись и влившись в царивший нормальный упорядоченный бедлам, Волков начал понимать, отчего Палий в ответ на его пламенные речи только тихо посмеивался, а после засады, устроенной мардагайлами[1], где новобранцу порезали плечо, в голове и Дмитрия в первый раз прозвучали слова отставного офицера: «Шрамы не украшение и тем более не награды. Это зарубки, вечно напоминающие о том, что ты оказался слишком слаб и глуп, чтобы не получить ранение».
Прослужив шесть лет в полку, Волков подошёл к тому же возрасту, в котором был и его старший товарищ, когда того назначили на должность начальника сыскарей. И стоило бы гордиться собой, поскольку мужчина до сих пор состоит на службе, на хорошем счету и никто его выгонять не собирается. Вот только грыз его нехороший червь. И сидя сперва ночью под высоким горным небом, а потом и в уютном домашнем кресле, уже не юнец, а муж рассуждал: из всех наград – крест «За службу на Кавказе», полученный ещё в лейтенантском звании, да знак отличия ордена Святой Анны; повышений не предлагали и уже третий год не присваивали новых званий. Памятую слова о шрамах, Дмитрий радовался, что скопил из от силы штуки три, что позволяло с высока глядеть на того же Палия. До и этот триумф продолжался не долго. И закончился прибытием переведённого в их роту из Белоруссии штабс-капитана Караева.
Тот оказался сослуживцем Павла Владимировича, начинавшим свой армейский путь и постигавший тонкости службы при нём как командире роты. Новоприбывший с восторгом и почтением рассказывал о господине Полицмейстера, а в ответ на реплику о шрамах заявил, махнув рукой: «Ерунда это всё. Он вечно роль свою принижал и … как это по-умному? … А! рефлексировал через меру. Если бы вы побывали в тех заварухах, что были мы – когда из пятнадцати человек возвращалось шестеро и начальство не ругало, а хвалило – то я бы посмотрел на всех присутствующих. А Палий сам под клыки, проклятья и ножи лез, а подчинённых выводил. У него все раны уважаемы и оправданы».
В этот же раз, прибыв на побывку домой и рассказывая с друзьями о службе, ему было не просто приятно, а упоительно. Подопечная его матушки, ловила каждое слово, постоянно спрашивала и давала невероятное ощущение важности и геройства, что в какой-то момент даже за меланхоличным Лертоновым стала замечаться приукрашивание реальных событий.
Однако, понаблюдав со стороны, мужчина понял, что Варвара отнюдь не с ним одним она ведёт себя подобным образом. И с Унтовым, и с Анна Петровной, и с сёстрами его, и с Палием, и даже с тем бесом, что служит больнице – все встречавшиеся ей люди и нелюди были удостоены самой внимательной слушательницы, которую только могли представить. Скорее уж девушка, начавшая жить с чистого листа, формировала для себя представление о том, что есть что в новой реальности.