— Всё будет хорошо, — беззвучно прошептала она. И эта простая фраза, поддерживаемая лишь детской верой в добро и справедливость, успокоила бешено бьющееся сердце.
Гаэтано с любопытством рассматривал подсудимую. За период своего служения в Святой Инквизиции он повидал немало ведьм и еретичек, обычно они с первого взгляда пленяли своей порочностью, возбуждая все греховные желания плоти, или же, напротив, казались воплощением чистой невинности, непонятно как попавшей в эти мрачные стены. Но колдунья Бьянка не походила ни на первых, ни на вторых. В тёмно-зелёных глазах не было намёка на грязь шабашей, не светилась печать Дьявола на белокожем, будто фарфоровом лице. Однако от внимания инквизитора не ускользнуло, что девушка не перекрестилась, войдя в зал суда, да и распятия у неё на шее не было (глубокий вырез не оставлял места предположениям).
Это был первый процесс, который отцу Гаэтано поручили вести самостоятельно, в качестве главного обвинителя. Дело было на первый взгляд простым: потомственная ведьма, свидетелей много, всего-то и нужно, что признание подсудимой. Почему же тогда в душе молодого инквизитора словно штормовой ветер гуляет? Почему не хочется верить доносу, записанному, кстати, со слов вон той дурнушки белошвейки, заявившей, что ведьма Бьянка свела в могилу её жениха?
— Святой отец, вам слово, — судья тронул Гаэтано за плечо, протягивая ему лист с доносом.
— Бьянка, правда ли то, что ты навела порчу на своего соседа, сапожника Бруно?
— Нет. Я пыталась его лечить. Он был болен.
— Чем он был болен?
— Не знаю. Я не смогла ему помочь…
— Он сам обратился к тебе за помощью?
— Нет. Но я видела, что ему плохо, болезнь сжигала его изнутри!
— Хмм… А его родственники утверждают, что он был здоров, как бык, до той поры, как ты стала поить его какими-то колдовскими отварами.
— Это были лекарственные снадобья! Меня мать научила отличать полезные растения.
— Твоя мать была колдуньей?
— Она…
Молчание.
Вкрадчивый, почти ласковый голос инквизитора:
— Да или нет, Бьянка? Она умела ворожить?
Инквизитор, ведущий допрос, был слишком молод для своей должности: едва ли больше двадцати пяти-двадцати шести. Аскетичное, но не измождённое лицо, сурово сжатые губы. Упрямая морщинка между бровями. И глаза темнее неба в Вальпургиеву ночь, полыхающие отблесками костров аутодафе. Резкий, но удивительно мелодичный голос бросал короткие, точные вопросы, сбивая Бьянку с толку. Девушка то медлила с ответом, то говорила невпопад, пока не начала твердить одно и то же слово: нет… нет… нет… НЕТ!!!
— Посещала ли ты шабаши и другие сборища ведьм?
— Нет.
— Воровала ли ты младенцев у матерей с целью убийства?
— Нет.
— Ты обращалась с молитвами к Сатане, чтобы достичь богатства, усиления колдовской силы или с иными целями?
— Нет.
— Ты порочила Бога и Святую Церковь словами, делами или в помыслах?
— Нет, — чуть дрогнул голос.
— Ты присягала на Библии. Отвечай правду! Прославляла ли Дьявола речами и плевала ли на распятие?!
— Нет!
Бабочка около подоконника… Вот на что она смотрит так пристально! И какой надеждой светятся её глаза! Не иначе сам Нечистый обратился в насекомое, чтобы поддержать свою прислужницу.
— Бьянка из Рима, принимая во внимание результаты процесса, ведомого против тебя, суд пришёл к заключению, после тщательного изучения всех пунктов, что ты сбивчива в своих показаниях. Твои ответы слишком явно противоречат словам свидетелей и не согласуются с предъявленными доказательствами твоей вины. Этого достаточно, чтобы подвергнуть тебя допросу под пытками. Поэтому мы объявляем и постановляем, что ты должна быть пытаема завтра, начиная с полудня.
Когда Гаэтано оторвался от листа приговора, то вздрогнул, встретившись взглядом с колдуньей. Луч клонящегося к закату солнца сквозь витраж погладил светлые волосы Бьянки, сверкнувшие едва заметным рыжеватым отблеском. В глазах ведьмы заплясали янтарные искорки. И там больше не было страха. Что-то иное… непонятное… мягкое, как шёлковые одежды, которых она никогда не носила…