— Ну что ж, вижу, что тебе больше по душе остаться в деревне и осваивать работу пастуха или пахаря, чем учиться на воина. Договорились, едем без тебя.
— Подожди! — Чезаре кубарем скатился с дерева.
Анна обернулась, пряча улыбку, и отвесила мальчику лёгкий подзатыльник:
— Собирайся скорее. Обоз не будет ждать нерасторопных лентяев!
Телеги размеренно поскрипывали, переваливаясь на ухабах, большие колёса разбрызгивали грязную воду из луж. Солнце подбиралось к зениту, жара нарастала, и обоз вот-вот должен был остановиться на дневной отдых. Чезаре сначала бегал вокруг и приставал к охранникам с просьбами дать подержать меч или стрельнуть из лука, но сейчас, притомившись, задремал на одной из повозок, между мешками, набитыми мягкой шерстью. Во сне выражение его лица становилось прямо-таки ангельским — белокурые вьющиеся волосы, безмятежная улыбка… В жизни не подумаешь, что мальчишка растёт сорванцом каких поискать, что он вечно убегает, проказничает, спорит и огрызается со старшими. И хмурит брови, когда в его присутствии упоминают об отце или матери.
— Эй, женщина, — окликнул Анну начальник охраны обоза. — Слушай, а правда, что этот пацанёнок — сын инквизитора?
Кормилица смерила солдата неприязненным взглядом:
— А тебе что за печаль? Может, и сын…
— Да я ничего… Интересно ведь. Хозяин ради вашей деревни вон какой крюк в дороге сделал. Всё для того, чтобы мальца забрать. Вот и думаю я, что за важная птица? Спросил хозяина, он ответил, дескать, сынок инквизиторский. — Охранник почесал в затылке. — Вот только глаз у этого паренька дурной, зелёный. Словно у нечисти лесной… — Он сплюнул через левое плечо, отгоняя беса.
— Думай, что говоришь! — всплеснула руками Анна. — Нечисть! Побойся Бога. Меньше надо вино хлестать втихомолку, не будет нечисть мерещиться!
Начальник охраны в смущении, не ожидавший такой резкой отповеди, отстал и выговорил одному из подчинённых за неряшливый внешний вид. Виновник спора потянулся во сне и устроился поудобнее на своём мягком ложе. Анна догнала других женщин, которые отправились в город продавать фрукты, прибившись к охраняемому обозу, и кумушки взялись перемывать кости оставшимся в деревне соседям. Круг тем был неизменен: у кого дети вошли в возраст, чтобы о свадьбе думать, кто с супругом разругался, кто на кого глаз положил, да кто у кого яблоки по ночам из сада ворует.
— Ты-то, Анна, когда своего женить надумаешь? — поинтересовалась бодренькая старушка, твёрдо попиравшая дорожную пыль суковатой палкой. — Моя внучка давно по нему вздыхает.
— Ой, — отмахнулась крестьянка, — мал покуда. Ему бы всё гулять да развлекаться. Какой из него жених… — Однако глаза польщено сверкнули — упомянутая внучка считалась первой красавицей села, к тому же из хорошей семьи.
— Как же это? Вон как в охрану наниматься — так взрослый, а как жениться — так дитё?
Анна совсем зарделась, слушая похвалы сыну, которые посыпались от всех женщин, и кинула взгляд в сторону головы обоза, где вышагивал статный загорелый молодец. Захотелось догнать, погладить по взъерошенным волосам, приголубить, но она одёрнула себя — застесняется парень.
Вечерело. Вблизи дороги тянулась тёмная стена леса, дубы тревожно шумели ветвями, протягивая их в сторону вереницы людей. Купец, хозяин обоза, проехал вдоль повозок, подгоняя всех.
— Надо успеть до постоялого двора, пока совсем не стемнело.
Он время от времени тревожно оглядывался на дубраву.
— Анна, — дёрнул кормилицу за руку Чезаре, — а чего он боится?
— Не выдумывай, взрослые мужчины ничего не боятся.
Возницы беспрестанно подхлёстывали утомлённых лошадей, телеги погромыхивали. Идущие пешком люди почти перешли на бег, чтобы не отстать. Клонящееся к горизонту солнце слепило глаза. Анна подсадила мальчика на повозку и сама взобралась следом, они уже не поспевали за скоростью каравана.
В первый миг никто не понял, откуда раздался треск. И только когда вороная лошадь с пронзительным ржанием присела на задние ноги, не в силах справиться с тяжестью гружёной телеги, люди засуетились вокруг, рассматривая сломанную пополам ось. Колесо повозки неудачно подпрыгнуло, попав в яму, и слабая сучковатая древесина с облегчением разделилась на две половинки.