Все, как убитые лошади, так и волки-самоубийцы, корчились в последних судорогах.
Из сброшенных волков большую часть составляли волчицы. Их тела легче, чем у самцов, которые все падали от собственной тяжести, им трудно было прокусить брюхо лошади, тем больше запрыгнуть на спину. Волчицы действительно очень рисковали жизнью, они совершали каждый стремительный прыжок к мщению, не боясь смерти, с открытым сердцем, и, невзирая на смертельную опасность, разрывали лошадям животы, предпочитая погибнуть вместе.
Один сброшенный лошадиными копытами на землю, со вспоротым брюхом, голодный до безумия волк-самец, оскалив зубы, съёжился на снегу и выл, но он всё же из последних сил пытался с помощью передних лап вскарабкаться на лежавшую на снегу, но ещё не умершую лошадь, съесть её живьём, не собираясь отказываться от этого самого последнего в жизни случая. Рот у него на месте, зубы на месте, но он уже не управляет своим животом, проглоченное не переваривается. Свежее конское мясо, проходя через глотку, попадает прямо на снег, а волк, не имеющий брюха, несомненно, самый жадный, самый голодный в мире волк и, конечно же, тот волк, который может съесть зараз больше всех мяса. Это самый радостный и самый скорбный, последний ужин волка на пороге смерти.
А те лошади, у которых волки вспороли животы, были сытыми, их желудки были наполнены первой зелёной весенней и прошлогодней осенней травой, животы сделались тяжёлыми и тянули вниз. И вот в один момент тонкая кожа на туго набитом животе под воздействием волчьих зубов разрывалась, и огромный желудок и кишечник лошади с клокотанием вываливались на заснеженную землю. По-прежнему бешено скачущая лошадь своими задними копытами пробивала свой желудок, наступала на кишечник. Мгновенно желудок распарывался, Пища выпадала. Перепуганная лошадь продолжала нестись, задние копыта затаптывали все её внутренности, Последними вываливались трахеи с лёгкими и сердцем. Лошадь может ещё затоптать свою печень и желчный пузырь, также она может наступить на сердце, на свои легкие. Её дыхание прекращается, и она очень быстро умирает. Смерть волков от вспоротых животов чрезвычайно жестока и мучительна, поскольку волк не может умереть так же быстро, как лошадь. Для него это ужасно.
Эта последняя бешеная и самоубийственная атака волков окончательно разрушила организованное противодействие табуна. Степь напоминала поле сражения, лошади с вытащенными внутренностями катались и дергались в судорогах на снегу, била фонтанами кровь, в красное были окрашены даже бешено летящие снежные хлопья. Тысячи кровавых снежинок летели горизонтально и били в убегающий лошадиный табун, чем дальше, тем ещё более зло мёл ужасный ветер.
У Бату при виде этого самоубийственного штурма от страха одеревенели руки и ноги, холодный пот, которым он покрылся, превратился в лёд. Он знал, что его карта бита и он уже не сможет спасти ситуацию. Но он по-прежнему хотел сохранить нескольких головных лошадей, поэтому он натянул удила своей лошади, сдержал её силу, потом сильно зажал ей бока, ослабил удила, лошадь со свистом перепрыгнула преграждавших ей впереди путь волков и рванула к головным лошадям. Но лошади уже быстро сдали свои позиции, все оставшиеся убегали, как ветер. Перепугавшись, они уже забыли, что на юге находится болотистое озеро, что они в самом конце влетят на большой скорости в трясину.
Примыкающий к болоту уклон придал скорости лошадям, сильный ветер, сметая всё на своём пути, тоже, и целый табун, словно грохочущий камнепад с горы, влетел в трясину. В один момент тоненький лёд проломился, глинистая полужижа начала пузыриться, лошади от отчаяния заржали, стали биться из последних сил. Страх и ненависть к волкам уже достигли высшей точки, они не знали, как быть, напрягали последние силы, но попавшие в трясину копыта засасывало всё глубже и глубже, но им уже было всё равно, лучше уж погибнуть в трясине, чем быть съеденными голодными волками, лучше уж не дать волкам в конце концов добиться своего. Эти кастрированные людьми лошади, у которых вырезали отвагу, дошли до крайней точки; они до самого последнего момента сопротивлялись, предпочли умереть в трясине, а не в волчьих зубах. Это и есть проза жизни старой монгольской степи.
Жестокая степь презирает слабых, даже в самом конце не оставляет ни малейшей капельки жалости. Когда наступила ночь, температура понизилась и на поверхности трясины быстро образовалась тонкая корка льда, но трясина внутри ещё не замёрзла. Когда лошади пробили лёд, их ещё сильнее засосала трясина. Снег, мороз и ветер сделали её более холодной и более вязкой, ещё сильнее сковывающей, от этого лошади ещё больше замерзали. В конце концов у них иссякли последние силы, они не могли даже двигаться. Когда лошади угодили в трясину, бежавших первыми засосало так, что на поверхности остались спина, шея и голова. У бежавших сзади полностью затянуло ноги, кожа живота прилипла к ледяной поверхности трясины, но тело осталось над её поверхностью. Все они были точно смертники на месте казни, связанные постепенно замерзающей жижей, крепко-накрепко. Желающие, но не имеющие возможности умереть лошади горестно и безнадёжно ржали, над болотом поднимался белесый пар. Лошади понимали, что сейчас их уже никто не спасёт, никто не преградит волкам путь к ним.
Бату осторожно подъехал к краю болотистого озера, его чёрный конь, наступив в трясину, сразу же испуганно раздул ноздри, наклонил голову, напряжённо стал всматриваться в заледеневшую и заснеженную топь, не смея ступить ни шагу. Бату посветил фонарём, но в снежной буре ничего почти невозможно было различить, только смутные, расплывчатые тени лошадей. Несколько лошадей, бессильно качая головами, умирая, взывали о помощи к своему хозяину. Бату каблуками сапог сильно ударил коня по бокам, вынуждая его пройти ещё вперёд. Чёрный конь очень осторожно сделал пять-шесть шагов, передние копыта пробили ледяную корку и погрузились в глинистую слякоть, испугавшись, он быстро вытащил ноги, отпрянул, вышел на твёрдую землю и встал. Бату снова хотел дубинкой заставить коня идти вперёд, но конь ни в какую не желал делать этого. Бату хотел слезть с коня, подползти поближе к лошадям и с помощью ружья попытаться спасти их, но если бы он сделал это, покинул лошадь и попал в окружение волков, то потерял бы то преимущество в борьбе с волками, которое он имел, сидя на лошади, и волки бы с ними справились поодиночке. К тому же у него было только десять патронов, а одним выстрелом можно убить лишь одного волка, невозможно перестрелять всех. Положим, он бы прогнал волков, но наступит время после полуночи, всё более и более холодная снежная буря занесёт всех лошадей и заморозит их вместе с трясиной. Может, ему быстро вернуться в лагерь, поднять всех на ноги и просить о помощи? В такую сильную бурю все сейчас изо всех сил пытаются сохранить овец, и в лагере не найдётся достаточно сил и повозок, чтобы вытаскивать лошадей из болота. Бату в слезах повернулся на восток, поднял голову к небу: «Тэнгри, Тэнгри, вечный Тэнгри, пожалуйста, дай мне разум, пожалуйста, дай мне силы, помоги мне спасти этих лошадей!» Но Тэнгри по-прежнему, надув щеки, бешено дул и ревел, в яростной снежной буре утопив звуки голоса Бату.
Бату вытер рукавом заледеневшие слёзы, ослабил ружьё за спиной, достал фонарик и стал ждать волков, сейчас у него осталась одна мысль — убить их побольше.
Прошло довольно долгое время, Бату уже замёрз и ёрзал от холода в седле. Вдруг волки, как неслышный ветерок, тихо из-за его спины подошли к трясине, остановились у её восточного края и скрылись в снежном тумане. Немного погодя один из волков вынырнул, и его было относительно ясно видно, он шёл к лошадям, каждый шаг делая осторожно, выбирая, где потвёрже. Бату не стал стрелять, так как волк был маленьким. Волк прошёл десять-пятнадцать шагов, вдруг поднял голову и, увеличив скорость, тихонько побежал к лошадям. Волк ещё не добежал до них, как вдруг со стороны берега в сторону завязшего табуна подул белый смерч, окутав весь табун, стал, завывая, кружить с огромной скоростью, захватив всё озеро, так что невозможно было различить, где земля, а где небо.
Бату был захвачен снегом и уже ничего не видел, он только чувствовал холод и дрожал всем телом. Чёрный конь Бату тоже весь был в снегу, он трясся от страха, наклонив голову и горестно ржал. Глубокая ночь снова накрыла снегом степь и место массовой трагедии.