Я смотрела под ноги, Мыш вертел головой по сторонам и вдруг остановился, схватил меня за жилетку и ткнул рукой вверх, издав придушенный всхлип:
— А-аах!
Такого я не видела никогда: на луну со всех сторон наползали белые облака. Будто бы две руки накрыли ее, спрятали от наших глаз, и враз стало темно. С неба посыпались мельчайшие капли, и на лес словно накинули белую паутину.
— Чтоб тебя с твоими огневками… — пробормотал Мыш. — Точно, упыри полезут.
— Ты сам меня просил их показать, — огрызнулась я.
Пока не видно, куда идти, правильнее стоять на месте и ждать, когда посветлеет, а то можно заблудиться. Летом мы с голоду не умрем и куда-нибудь да выйдем, но лучше бы попасть домой. А вдруг и правда упыри полезут? Луна круглая, самое их время.
— Ну, пойдем, — заныл Мыш, я сбросила его руку с плеча.
— Куда? Заплутаем.
— А так упыри съе… — он икнул и приложил палец к губам.
В звонкой, будто стеклянной тишине был слышен каждый звук. Безветренно, ни лист не шелохнется, вдалеке стонет ночная птица, в опавших листьях возятся жуки. Я открыла рот, чтобы высмеять Мыша, но далеко-далеко услышала наполненный ужасом женский крик, выворачивающий наизнанку кишки. Представился синий упырь, вылезший из болота. Такой, еще плотный, только кожа со щеки слезла. Он склонился над женщиной и терзает ее, а она кричит, кричит… Упырь поднимает башку, глаза у него белесые, по морде струится кровь.
— Говорил же…
Я ткнула Мыша локтем в бок:
— Тссс! Он далеко, не должен почуять.
— А вдруг? — прошелестел Мыш.
— Если топать будем, скорее заметит.
— Ветер дует от нас к нему, унюхает. Давай грязью намажемся, чтоб не так пахнуть?
— Ага. Хорошо придумал.
Пригибаясь, на цыпочках мы подошли к ближайшей луже, где надулся зеленый пузырь. Будто испугавшись нас, он лопнул, ужасно воняя. Хорошая лужа, зловонная. Мыш и так был в грязи, и намазал только грудь и лицо, а мне пришлось лезть в лужу и барахтаться там.
Промокшие, вонючие, мы забились под вывернутые из земли корни сосны и замерли, ожидая, когда или рассветет, или рассеется туман. Крик больше не повторялся, зато гадкая птица орала истошно, жалобно, словно кого-то оплакивала.
Только мы подумали, что опасность миновала, как затрещали ветки под чьей-то ногой. Кто-то большой, грузный продирался сквозь заросли кустов, дышал тяжело, прерывисто. Упырь — мертвец, он дышать не должен. Или все-таки?..
Представился тот же окровавленный упырь, который ломится к нам, оставляя на колючках терновника клочья кожи и одежды. Бррр!
В отчаянье я приложила ладони к земле, зажмурилась и попросила лес защитить меня. Вдруг я все-таки волшебница, и получится? Обычно он отзывался, но сейчас словно онемел. Обиделся? Это я должна обижаться!
Упырь фыркнул, чихнул, хрюкнул. Визгом ответил поросенок…
— Кабаны! — радостно ответил Мыш.
Я улыбнулась:
— Ага. Фух!
Шумное стадо кабанов возилось до тех пока, пока туман не рассеялся, и на небе не запереливались звезды. Мы вылезли из засады и пошли наугад. Луна уже спряталась за деревьями, и небо посветлело. Мы продрогли, комары искусали так, что тело чесалось все, и глаз заплыл.
Вскоре я обнаружила наши с Мышем следы, и мы побежали домой, уже не опасаясь заколдованной поляны с огневками, потому что луна села, взошло солнце, и у нечисти больше нет власти! Если упырь где-то и был, то спрятался в болоте.
Мыш остановился, шумно вдохнул воздух.
— Что? — спросила я.
— Гарью воняет. Как после пожара.
— Ага. Странно, сыро ведь.
Болото с дубом перед рассветом уже не выглядело таким зловещим — дерево как дерево, болото как болото. Туман пропал, осел холодной росой. Мы с Мышем переглянулись и, не сговариваясь, расхохотались. Два поросенка, грязных и вонючих. Если увидят нас такими, насмерть задразнят.
— Помыться надо, — предложил Мыш, зевнул, мы обогнули заболоченную поляну и зашагали к утиному озеру, куда часто бегали купаться. Чем ближе подходили к нему, тем усиливался запах гари, он стал таким резким, что горло зачесалось, захотелось откашляться.
— Чего так воняет? — возмутился Мыш, увидел впереди озеро, ломанулся к нему и нырнул прямо в одежде, принялся фыркать, оттирать одежду, и вокруг него получилось коричневое пятно грязи.
Я нырнула с головой, тоже вымылась, наплескалась, отгоняя сон, и поплыла к берегу. Раздеваться и отжимать одежду не стала — вдруг Мыш вздумает подглядывать? Ночью он так насмотрелся, что вряд ли увидит у меня что-то новое, но все равно было неприятно недалеко от него обнажаться.