— Тут одна штука… Натрешь этим волосы, потом смоешь, следи, чтоб в глаза не попало. Я принес, чем вытереться, вот. И одежду, надеюсь, тебе подойдет.
"Сдохни", — подумала я, но промолчала, а то еще как прикажет что-нибудь.
Подождав, пока он удалится, я перегнулась через края бочки, схватила мисочку: там была неприятного вида тягучая зеленоватая жидкость. Опустив в "штуку" палец, я поднесла его к лицу, понюхала: пахнет вкусно, какими-то травами. Лизнула. Фууу! Тьфу! Гадость. Подумав немного, вылила в ладонь, намазала голову, посмотрела на пальцы, покрытые белой пеной. Наверное, так и надо, я не могу сделать себе плохо. Потерла скользкие пенные волосы, опустилась под воду, смыла "штуку" и, воровато глянув на дверь, сначала завернулась в мягкую тряпку и только потом принялась вытираться.
Одеться мне пришлось в неудобные кожаные штаны в обтяжку, которые давили живот и ноги, и просторную светлую рубаху с короткими рукавами. Красную веревку я обвязала вокруг талии, как это делали мягкотелые, сунула за нее нож и направилась к двери, которая распахнулась мне навстречу.
Увидев колдуна, я невольно попятилась назад, рука сама к ножу потянулась, проснулась ненависть. Колдун протянул мне плоскую квадратную штуковину, где был злобный мальчишка с мокрыми черными волосами до плеч, он явно хотел прирезать меня — я отпрыгнула, выхватив нож, и сообразила, что это мое отражение. Вот же дуб-дерево! Лицо моего отражения сделалось пунцовым от стыда, я шагнула к зеркалу, прищурилась, изучая себя.
У наших женщин-зудай были зеркала, но маленькие, где видно два глаза, щеку или губы, а такое огромное я вижу впервые. Хоть посмотреть на себя, что ли. Мальчишка как есть. Страшный, как чума. Не удержавшись, я провела ладонями по бледным впалым щеками. Морда, как яйцо, узкая, словно недоделали ее. А здоровенные глаза, наоборот, переделали, спасибо, хоть получились вытянутые, нормальные, а не кривой каплей, как у мягкотелых. И цвет… Ну почему они, как трава? Столько дразнилок довелось выслушать! Были бы черными, как у нормального зарга! Не удивительно, что мягкотелые меня приняли за свою. Надо же, синяк, который набил Прыщ, еще не сошел. Синяк есть, а Прыща нет, умер. Сойдет синяк, и не останется памяти о моем обидчике, а я, вот, живу…
Колдун убрал зеркало и протянул руку, развернул ее ладонью вверх — я попятилась, сердце заколотилось, как у дикого зверя в силках, заметившего охотника. Трепыхайся, не трепыхайся, все, птичка, ты поймалась. Прикасаться к колдуну было до тошноты противно. Видимо, это отразилось на моем лице, и он убрал руку в карман рубахи из плотной ткани.
— Ладно, иди за мной, мы уезжаем. И не пытайся сбежать, тебе же хуже будет.
Он шагал впереди, а я представляла, как вгоню ему нож в углубление между головой и шеей, и мысли о его смерти развеселили меня.
На улице я ослепла от яркого света, остановилась, приложив руку к глазам, запрокинула голову, впитывая солнечные лучи, жадно вслушиваясь в стрекотание стрижей, и сделалось малодушно-радостно, что мне сохранили жизнь.
Сразу же охладила мысль о будущем, я покосилась на темный силуэт колдуна, но спрашивать не стала. Он говорил, что я буду на него работать. Кем? Уж точно не ягоды в лесу собирать. Спрашивать у него я не стала, хотя была уверена, что он не солжет, отвечая.
Нас ждала повозка, расписанная золотыми узорами, запряженная двумя рыжими лошадьми, спереди нее сидел вчерашний носатый дядька, который привел меня к колдуну, на меня он старался не смотреть. Колдуна убить не получится, а если — носатого? Покосившись на колдуна, я попыталась выхватить нож из-за пояса, но он где-то выпал, чтоб его!
Тогда я сделала вид, что споткнулась, подняла увесистый камень и швырнула, целясь носатому в висок. Он крутанул головой, и камень ударил его по лбу. Думала, упадет на землю и сломает себе шею, но нет, удержался. Отчаянно ругаясь, он спрыгнул и кинулся ко мне, но колдун схватил его за грудки, оттолкнул.
— Остынь.
Глянул на меня единственным глазом, отвесил подзатыльник и прошипел:
— Вот же неугомонная! Лезь в карету, сядь и не двигайся, пока я не разрешу.
Тело исполнило его приказ, уселось, выпрямив спину. Хорошо, я могла хоть головой двигать и смотреть по сторонам. Пришло понимание, что напрасно я ударила носатого, теперь колдун запретит мне трогать других людей, а можно было бы подстроить так, чтобы меня или его пришибли чужие. Вот же дуб-дерево!
Но как тут все взвесишь, когда злость так и бурлит, так и клокочет? Не смиряться же, доставляя колдуну радость? Это стыдно.
Старая Фло посоветовала бы сделать вид, что я смирилась и даже счастлива, подружиться с колдуном — вдруг он научит своим премудростям? А самой все это время искать удобный момент, чтобы взять свое. Но как это сделать, когда я ненавижу его все больше, и руки сами к ножу тянутся?