После такой находки мне, по здравому размышлению, следовало как можно скорее оставить оказавшиеся столь негостеприимными леса, но вместо этого я ушёл ещё глубже в чащу, став выбирать себе для обитания самые дикие и глухие уголки. Скрываясь среди замшелых буреломов и выбираясь на промыслы лишь на заре и закате, я проводил дни и ночи в покинутом волками логове, всегда возвращаясь к своему убежищу разными путями. Покидать, пусть и оказавшиеся недобрыми, чащи, мне по-прежнему не особо хотелось, несмотря даже на то, что Демер, в конце концов, успокоился и покинул Оркан, махнув на меня рукой -- его окликов я не слышал уже несколько дней кряду. Но это, столь желанное, затишье почему-то разбудило во мне смутную тревогу и подозрение, что князь, на самом деле, всё ещё вычисляет меня, готовя западню где-нибудь у кромки леса или неподалёку от заброшенного тракта! А потому я вновь и вновь переносил время своего ухода из пущи, тем более, что дни по-прежнему стояли тёплые, грозы были не частыми, а само лето оказалось щедрым на ягоды, так что, в случае неудач с силками, я всегда знал чем приглушить голод...
Замерев у входа в своё убежище, я ещё раз внимательно осмотрелся по сторонам и достал бережно хранимый мною рисунок. Прошептав:
- Скоро свидимся, отцы! -- я нырнул в хорошо замаскированный лаз, не забыв при этом бросить ещё один взгляд на почти неразличимого в вечерних сумерках волка. День опять выдался утомительно жарким: свернувшись калачиком на сухой лиственной подстилке,я почти сразу же задремал. Мне даже успел привидеться вновь старательно обучающий меня грамоте Брунсвик, когда приближающаяся конская поступь мгновенно прогнала мой сон. Приподняв голову, я насторожился, внимательно вслушиваясь в доносящиеся до меня звуки. Усталый шаг коня постепенно становился всё более чётким и ясным, а когда приблизился вплотную, кто-то спрыгнул с заморенной лошади и стал, судя по треску ломаемых веток и тихой возне, устраиваться на ночлег как раз подле входа в логово!
Я вытащил из сапога нож и чутко замер, уже готовый к тому, что пришелец вот-вот наткнётся на моё убежище и сунет в него свой нос, но нечаянного соседа, к счастью, не интересовали старые логова, да и занят он был совсем не обследованием поляны. Вскоре в мою нору проникли отсветы костра, а затем к ним присоединилось весёлое бульканье готовящейся на огне похлёбки, и я, потянув носом сытный запах, спрятал нож и вновь тихо опустился на листву. Пришелец явно не отличался чрезмерным любопытством, да и занят был лишь собственными хлопотами, а потому не представлял для меня угрозы: утром он, конечно же, исчезнет так же, как и появился, оставив на память о своём соседстве лишь выгоревшее до белой золы кострище да пару сломанных веток...
-- Волком ли серым иль вороном чёрным, снегом ли белым иль маревом сонным, -- донёсшийся до меня снаружи голос был немного хрипловатым и до боли знакомым, -- Я возвращусь туда, где теперь ждут меня грусть да закрытая дверь...
Я снова приподнялся, ловя каждый, долетающий до меня звук, ведь именно эту песню Ламерт всегда тихонько, словно бы про себя, напевал, когда чистил оружие или хлопотал у огня, готовя нехитрый ужин... Но как и почему мой отец, оказался здесь, посреди пущи? Уж не очередной ли это морок, на которые был так щедр Оркан? Я терялся в догадках и сомнениях, а привычный напев между тем продолжался:
-- В сердце сокрою то, что сберёг. Дождями омою высокий порог...
Не выдержав, я осторожно выглянул из укрытия -- у огня действительно хозяйничал Ламерт, и пляшущие языки пламени ярко озаряли его тонкое, худое лицо, с идущим наискось -- от виска к подбородку шрамом, неровные рубцы которого были чётко различимы даже сквозь только что подновлённый узор!
-- Веткой сухою в окно постучусь, лёгкою тенью к тебе проберусь... -- Ламерт заглянул в котелок и, как обычно, чуть поморщившись, вдохнул сытный мясной дух, а затем повернулся к своему ни с того, ни с сего, зафыркавшему Пегому и проворчал, -- Тише ты, чудь косматая!
Но Пегий, поскрёбши землю копытом, ещё раз громко и сердито фыркнул, и отец, лукаво прищурив свои карие глаза, сказал уже более сурово: