Уже с более хорошим настроением я вернулась к столу, и подвинула к себе тарелку с ребрышками.
— Хорошо, что это не видел Рид, — дернул меня за кончик хвоста Алекс.
Конечно, он это заметил. Он и сам раньше частенько пользовался этой уловкой. Раньше… Я опять поймала себя на мысли, что сейчас все изменилось.
— Хорошо, что Рид это услышал.
Я повернулась на голос брата. Они подошли вместе с Ларк, и стоило им остановиться, как Рид привычным движением притянул к себе жену и приобнял в собственническом жесте. Как много мы делаем неосознанно. Альфы такие альфы.
— Эти ребрышки. Ты их не видел, — я сунула последний кусочек себе в рот и довольно улыбнулась.
— Тебе повезло, что это не последняя порция, — пригрозил мне Рид, но сам не спускал подозрительного взгляда с меня и Алекса. Он только делал вид, что повелся.
— Рейчел сказала, что ты знаешь, где у вас в доме лежат противни. Поможешь? — обратилась Ларк к Алексу и тем самым разрушила напряженную обстановку.
— Да, конечно.
Когда Ларк с Алексом ушли, мы с братом остались одни. Он оседлал лавку рядом со мной и подвинул к себе тарелку с мясными рулетами. Что сказать, на нашем столе всегда основное блюдо — это мясо и все его разновидности.
Какое-то время мы молча ели и смотрели, как за углом Красного дома, ближайшего к центральной части общины, дети готовятся к выступлению. Рейчел выстроила их в ряд, и давала последние наставления. Не все зрители вернулись к столам, многие остались стоять группами недалеко, в ожидании, когда дети выйдут.
Кто-то вынес поближе к центру два кресла, и Ба вместе с мистером Вилсоном, дедушкой Алекса, вторым по возрасту самым старшим жителем нашей общины, заняли передние места. Ба не удержалась и демонстративно подвинула чуть в сторону свое кресло. С возрастом они одинаково нажили и мудрости, и упрямства.
Рейчел и, неожиданно для меня, Алекс вышли первыми. Женщина держала в руках гитару, а вот Алекс шел с пимаком. Давно я не слышала, как он играет на флейте, которую сам сделал из кедра в пятнадцать лет. Пригляделась — на ней все еще были ремешки, которые я ему подарила. Я украсила их бусинами и помогла придумать Алексу рисунок, который он вырезал на основании пимака.
Рейчел вступила первой, ее тонкие пальцы плавно перебирали струны, создавая мелодичные звуки. И тут заиграл Алекс. Он пронзительного звука, потревоженные птицы на соседних деревьях встрепенулись и поднялись в воздух. Мне всегда нравилось звучание пимака, его высокий звук вызывал дрожь во всем теле. Ты тянешься за его звучанием и почти впадаешь в транс, забывая обо все на свете. Я не отводила взгляда от Алекса, следила, как щеки втягиваются, наполняя инструмент воздухов, как высоко поднимается грудь, заставляя трудиться легкие.
Засмотревшись на Алекса, чуть не пропустила, как закончилось мелодичное вступление, и из-за угла дома гуськом вышли дети. От пяти до двенадцати лет, все в белых рубашках. Шесть детей общины, не считая тех, кто до сих пор отсыпался или был слишком мал для участия в концерте. Сердце радовалось и одновременно сжималось от осознания, как нас стало много. Много — это одновременно и сила, и опасность. В то время как с детства нас учили жить, не выделяясь.
Дети встали в ряд и с небольшой заминкой не очень синхронно начали петь. Слова были на шошоне, том же языке, что использует Ба во время обрядов. Мой взгляд задержался на Моргане. Он стоял с краю и заметно нервничал. Я перевела взгляд на остальных детей. Сейчас, когда они заняты таким человеческим делом — пением — он ничем не отличался. Такой же, как все. Только слух у него был лучше, а голос приятней. Но, возможно, во мне говорила предвзятость тети.
— Если Морган так и не сможет обратиться… Мы уйдем, — тихо произнес Рид.
Я опешила и резко повернулась к Риду. Что он говорит?
— Пока он не понял, что не такой, как все. Мы уйдем и вырастим его среди людей.
Никто не услышал его, кроме меня. Все были так увлечены выступлением. Обида поднялась во мне.
— Это желание Ларк?
Я нашла маму Моргана на другой стороне. Она прижимала руки к груди и, казалось, готова заплакать от умиления. На голове, как всегда, был хаос из темных кудрей, которые она пыталась утром собрать в пучок, но к середине дня каждая кудряшка уже жила своей жизнью. Ей это шло. Она казалась такой нежной и хрупкой, но такой разрушительной для нашей стаи и жизни.
— Это мое желание, потому что я помню, как тяжело ей было расти среди нас. Я не хочу, чтобы через это проходил мой сын. Не хочу, чтобы Ларк снова это проживала. Сделаю так, чтобы он не чувствовал себя ущербным.