– У меня есть окно запуска.
– Когда?
Она назвала дату. Он опять надолго замолчал.
– Мне страшно, Нортон.
Он был тихим и недвижным силуэтом в сумерках.
– Ты бы мог хоть обнять меня, и все такое.
Нортон обнял одной рукой. Алексия прислонилась к нему.
– Это всего лишь два года.
Шевеление в подлеске: фары пикапа на миг зажглись и спугнули непрошенного гостя. Раздался топоток чьих-то убегающих лапок.
– С бизнесом что-нибудь придумала?
Ну опять он за свое. Нортон считал себя естественным наследником «Корта Агуа». Алексия проявила творческий подход, намекая – но не говоря напрямую, – что он высосет бизнес досуха за месяц.
– Я оставляю его Сеу Освальду.
Она почувствовала, как Нортон напрягся от потрясения и ярости.
– Сеу Освальду руководит качалкой для гомиков. Он не инженер-гидротехник.
– У него успешный бизнес.
– Он гребаный гангстер, Ле.
«А ты сам-то кто такой?» – подумала Алексия.
– Он известный и уважаемый в обществе человек.
– Он убивал людей.
– Он лично никого не убил.
– Да уж, большая разница, Ле.
– Он знает, что надо делать и как, Нортон. А вот ты… – Она прикусила язык.
– А я не знаю. Ты это хотела сказать, верно? Нортон ди Фрейтас не способен руководить твоим бизнесом.
– Пора все закончить, Нортон.
Разрыв должен быть чистым. Ни уз, ни отговорок – ничто не должно приковывать ее к Земле.
– Всего лишь два года. Ты мне это сказала.
– Нортон, не надо так…
– Ты улетишь, и пройдет год, потом два, потом три – и выяснится, что ты не можешь вернуться. Я знаю, как это происходит, Ле. Луна пожирает тебя, пока ты не оказываешься у нее в плену, как бы тебе ни хотелось вернуться домой.
Ни обещания, ни успокоения, ни подачки здесь не помогут.
– Я отправляюсь на Луну. На гребаную Луну, Нортон. Меня засунут в ракету и пульнут в космос, и мне так страшно.
Они сидели в пикапе бок о бок, сквозь просвет в зарослях глядя на огни великолепного города, расположенного внизу. Они не прикасались друг к другу, не говорили. Алексия открыла еще одну бутылку, но пиво показалось ей тошнотворным и мутным. Она швырнула его далеко в темноту.
– Пошло все на хрен, Нортон.
– Давай я тебя натренирую.
– Что?
– Я знаю, в чем суть. Чтобы отправиться в космос, надо быть в хорошей физической форме. Давай я тебя натренирую.
Предложение Нортона было таким нелепым, таким глупым и таким искренним, что у Алексии в сердце как будто распустился маленький цветок. Нельзя упускать, когда тебя прощают.
– И какие тренировки ты предлагаешь?
– Базовые силовые. На выносливость. Тяжести и наращивание сопротивляемости. Можно и побегать немного.
– Вот бегать не надо. С бегом у меня не складывается. Все болтается туда-сюда. Я хожу. Элегантно и с достоинством.
Она почувствовала смех Нортона – басовитый грохот, передающийся сквозь корпус пикапа.
– У нас мало времени, но я несомненно могу привести тебя в хорошую форму к запуску. Ты будешь в тонусе, Ле. Накачаешься.
Алексии понравился образ, который в ее воображении вызвали эти слова. Она позволила своему пальцу забрести под майку, к животу. Он был маленький, без жирка, но и без мышц. В семье, где все отличались крепким телосложением – Кайо походил на тумбочку, и даже Мариса была крупной, – Алексия выглядела как флагшток. Горошинка. Тощая деточка. А где-то там должны быть мышцы. Пресс.
– Это был бы лучший из всех возможных подарков на прощание от тебя. – Прощание. Она подчеркнула это слово. Не хотела, чтобы у Нортона возникли фальшивые надежды.
– Придется потрудиться.
– Это мой конек, Нортон.
– Заеду за тобой завтра. Обувь подходящая есть?
– Рабочие ботинки.
– Значит, сперва поедем за покупками.
– Нравится мне такая предполетная подготовка…
Нортон откинулся на матрац, окутанный запахом цитронеллы от отпугивателя насекомых. Сцепил пальцы за головой и уставился на кроны деревьев.
– А ты знаешь, что такое хорошая тренировка?
Комната была та же самая. Лукас теперь жалел, что не оставил каких-нибудь следов, каких-нибудь едва заметных царапин, которые бы позволяли точно определить, что именно в этом карантинном помещении его разместили после падения на Землю. Водяные баки, солнечные панели, тарелки антенн, убогий клин желтого бетона, синее небо, тускло-коричневые деревья. Последние четырнадцать дней в небе был дым. Он чувствовал его даже в отфильтрованном и очищенном воздухе.
Земля была чередой комнат, которые переходили одна в другую. С кондиционированным воздухом, в пастельных тонах, с контролируемым освещением, без пыли, с обслуживанием, пахнущие чистящими средствами, с истоптанными коврами и воспоминаниями о еде, которую обслуга приносила в номер. Земля была серией мельком увиденных картин, видов из окна, и от них его всегда что-то отделяло – окно в самолете или в комнате, стекло машины. Он был заточен и изолирован.