Обида
За эту зиму Юрка Сыч совсем извелся. Он и до этого был не Геракл, а тут и вовсе: похудел, осунулся и как-то по-старчески ссутулился. Из-за чрезмерной худобы черты Юркиного лица заострились, особенно нос-крючок - Сыч, да и только. Юрка имел ещё одну странность, делавшую его похожим на эту птицу, - взгляд: пристальный, цепкий, изучающий. Уставится на человека и смотрит, смотрит, только тонкие веки-перепонки или мембраны дернутся на какие-то сотые доли секунды и вновь замрут под нависшими бровями. Неприятный был взгляд. Сколько раз Юрке били морду за эту особенность, но потом свыклись - черт с ним, пусть смотрит, авось дырку не прожжёт. - Юрка, иди, опрокинь стаканчик, - зазывали его деревенские мужики в свою компанию. - Не буду! Зарок дал, пока этих сюк не постреляю - ни грамма, - Юрка шепелявил и многие буквы путал, особенно когда волновался. Но тогда, как назло, в Юркин лексикон так и лезли столь ненавистные ему слова, состоящие из букв, которые он не выговаривал. - Ну как знаешь,- мужики к зарокам относились с пониманием, - А как Карка поживает? - Чё ей будет, сюки? Карка - это Юркина жена: некогда смазливая, ветреная и пустая бабёнка, к тому же «слабая на передок». Что тут поделаешь, любила Карка всякого рода любовные приключения. А может и не любила? Ведь вряд ли любит алкоголик водку, которая доводит его до скотского состояния, когда и душа, и тело протестуют, и разум противится, но неведомая темная сила вопреки всему влечет человека в этот бездонный омут. Это не просто природная порочность, а болезнь, какая-то одержимость. Каркины измены Юрка не принимал близко к сердцу, во всяком случае, виду не показывал, что это задевает его самолюбие. У Юрки была одна беда - явно заниженная самооценка. Он уже давно смирился с мыслью, что страшный, тщедушный, шепелявый уродец (ещё с младых ногтей его заставили поверить в это и учителя, и одноклассники), и Юрка ни на что не претендовал: ни на любовь женщины, ни на уважение односельчан. Юрка Сыч был добрый малый. В детстве он мечтал стать лесником, как его покойный отец, поскольку не мыслил свою жизнь без природы и наверняка бы стал, если бы не редкая болезнь, связанная с его картавостью. С ним, было, пыталась заниматься, отдыхающая летом в деревне, столичный логопед - дальняя его родственница, но после первого же урока лишь развела руками. По отдельности Юрка правильно произносил все звуки, читал, складывая их в слоги, но стоило ему начать говорить произвольно, как все эти «шипящие» и «свистящие» смешивались в один ворох, и получалось - нарочно не придумаешь. «Речевой аппарат у него в норме - это что-то с мозгами. Тут другой специалист нужен, - отмахнулась от Юрки столичная родня». И пошло - поехало. Чтобы не дразнили одноклассники, Юрка перестал отвечать на уроках, хотя и иной раз знал материал не хуже многих: «Стявтя парящю! Ня знаю! - под всеобщее ободрение класса провоцировал Сыч учителей, но те, вопреки педагогической принципиальности все-таки в четверти ему выводили «тройки». А вот лабораторные работы, там, где можно было и помолчать, - Сыч выполнял хорошо. Да разве этим поправишь дело. Любимыми его предметами были биология и ботаника, а любимым местопровождением стал школьный участок. Работать он умел и любил. Так Сыч и доучился до девятого класса, а вот в лесном техникуме, по причине той же картавости, завалился ещё на стадии собеседования: нагрубил передразнившей его секретарше, принимающей документы от абитуриентов. В армию Юрку не взяли, в те времена даже в стройбате картавые не были нужны, и покатилась у Сыча тихая и однообразная жизнь: охота, рыбалка, грибы, ягоды. Иногда Юрка работал в родном колхозе, но недолго и то на какой-нибудь пустяковой должности: то охранял от кабанов бурты с картошкой, то включал и выключал систему орошения на заливных полях, коротая досуг на берегу с удочкой. Он рано осиротел. Вначале умерла мать, потом, после полугодового запоя, сошел в могилу и отец. То ли от тоски одиночества, то ли по причине доброй своей души, а может, и от того и от другого, но Юрка стал любимцем деревенских пацанов: целыми днями он возился с ними, учил их плести сети, оснащать удочки, заряжать патроны, различать звериные следы. Потом пацаны взрослели и начинали стыдиться своей дружбы с Юркой, с этим деревенским отшельником и потенциальным неудачником, и многие уже как бы свысока поглядывали на своего бывшего друга. Юрку и это не обижало. Время шло. Одну деревенскую ребятню сменяла другая. Дом Сыча был открыт всем Карка приблудилась к его двору поздней осенью, как бездомная собачонка: голодная, оборванная, с блямшем под глазом. Откуда она взялась в этой деревне, никто не знал. Говорят, откуда-то привезли шофера-шефы во время уборочной, поиграли и бросили. Пожалел он её, дуру: - Пущай живёть, сюка! Все иной раз, может, пауков разгонит веником на печке или полы притрет! Карка и впрямь неоднократно пыталась взяться за хозяйство, особенно, когда нужно было реабилитироваться перед Юркой после очередного загула, но её трудового энтузиазма хватало ненадолго и стоило кому-нибудь поманить её, бросала она и тяпки, и веники и пускалась во все тяжкие. Потом вновь возвращалась, каялась, зарекалась. Похождения Карки сам черт описывал, и у того чернила кончились. Юрка любил природу: весной и летом - рыбалка, зимой и осенью - охота. - У Юрки - охота, и у Карки - охота, - посмеивалась деревня. Вначале было поползновение за Юркиной женой закрепить благородное прозвище - Кармен, но оно шло ей, как корове седло, поэтому первые три буквы народ взял из классики, а две, последние, добавил от себя, и получилось - Карка. К такому прозвищу никакого резюме не нужно. Этой зимой Юрку Сыча лишили покоя волки. Волки иногда объявлялись в этих местах и резали потихоньку колхозных овец, но тогда внимания на них никто не обращал и даже, напротив, многим это было на руку. Частенько по вечерам возле клуба дымился мангал, на котором лениво румянилась аппетитная баранина. Разумеется, шашлык жарили не волки. Вот вам пример мирного сосуществования человека и зверя в условиях развитого социализма, когда все довольны, за исключением разве что овец. И волкам, и людям эти маленькие шалости сходили с рук. В опалу волки попали, когда в январе зарезали двухлетнего бычка Юрки - Сыча. Ведь надо же: ни у кого не зарезали, а у Юрки - охотника взяли да и завалили животину белым днём, да ещё чуть ли не возле дома. Тут было отчего прийти в негодование, словно в морду плюнули, дескать: чмо ты, а не охотник и хрен тебе, а не новую лодку по весне - именно такие надежды возлагал Юрка на быка. - Карка, сюка, насяла сякуту чистить, а быка в сад выгнала, к стогу сена. Я сляды смотрел: волсяра быка от дома отсёк и ся деревню погняль. Крупные сляды, видно, матёрый, сюка! А волчица их в кустах за деревней поджидала - сик, горло быку, как косой, тот и дрыгнуться не успел. Волчица резала. Хорошо они там погуляли: кругом куски мяса валяются оторванные. Зачем? Волк, что оторвёт, то проглотит. Смеются надо мной, сюки! С тех пор Юрка потерял покой, целыми днями он колесил по округе в поисках волчьего логова. По осени Юрка промышлял барсуками и делал на этом неплохие деньги, продавая жир туберкулезникам. Но на волков ему охотиться ни разу не приходилось. Это было что-то новое, загадочное, зловещее. Несколько раз за эту зиму Сыч ездил в район и вёл переговоры с другими охотниками. Просил председателя колхоза писать какие-то письма. В конце февраля в деревне появились четыре снегохода «Буран». Время от времени Юрка отчитывался перед общественностью: - Хрен возьмёшь с тарелки гвозди! Ох, хитры, сюки! Чуть «Буран» затарахтит, волчара сразу на стог залезает и оттуда зырит, куда мы едем. А потом, как пятки смажут и тигулю. За сутки по двести километров пробегают. А потом опять возвращаются, что им тут мёдом, что ли, намазано? Однако хлопоты Сыча увенчались успехом. Однажды, серым мартовским утром, сырым и ветреным, когда уже в дуновении ветра явственно чувствовалось дыхание весны, к магазину подъехал «Буран» с санями на буксире. За рулём снегохода сидел охотник в белом комбинезоне, а сзади него - Юрка Сыч в медицинском халате. К саням был привязан мертвый волк. Толпа ринулась смотреть трофей. Но подойдя к саням, люди вдруг замирали и, словно при покойнике, начинали говорить шепотом: вид огромного зверя с оскаленной и как-то неестественно перекошенной пастью вызывал ужас. Деревенские собаки, трусливо поджав хвосты, прятались за людей. - Хорош теленочек? Мы его сейчас на складе взвешивали - 90 кг. Нагулял, сюка, тело на моём быке. Давайте за просмотр по рублю! - кто-то принёс из магазина водки. - Теперь можно. Волчица ушла, сюка! А у этого, волка, челюсть была сломана, да видать, срослась неправильно. Не мог он сам жрать, вот волчица его и кормила, отрывала ему куски от моего быка, - Юрка натощак быстро захмелел, его глаза лихорадочно заблестели, голос сделался тонким и плаксивым, - А ведь не бросила она его - калеку! Ой, сюка! Вот ведь как любила! А умирал он как? Мы их к речке прижали, всё - тупик: лед уже от берега оттаял - ме