щей вином, водкой и прочей снедью: конфетами, колбасой, консервами. Такой фокус он проделывал не в первой раз - знал, что мать в убытке не останется: там обвесит, здесь обсчитает, с какого-нибудь алкаша, который и самого себя-то не помнит, два раза возьмет долг, и дебит с кредитом непременно сойдутся. Женька был крупный «мальчик», наглый и самоуверенный. Ему ещё с младых ногтей внушили, что деньги и связи в этом мире решают все. У его матери Зинки и отца - владельца единственной в округе пилорамы - связи были, конечно, не ахти какие, да и деньги не такие, чтобы нос задирать, но у других и того не было. Сверстник, к которому обращался Мартынов, был ниже его почти на две головы, и из-за меленького роста все в деревне звали его Цыпа, а так - Витька Самойлов. Цыпа - парень от сохи, типичный крестьянский ребенок: мать - доярка, отец - тракторист. Он был вертлявый, потешный подросток, который неплохо играл на гармошке и на гитаре и любил петь песни. Рост он с лихвой компенсировал весёлостью и подвижностью. И, наконец, последний подросток в этой компании - Артём Нестеров (Казамат), представитель так называемой колхозной интеллигенции: отец - бывший агроном, мать - библиотекарь. В целом, это были нормальные ребята: выпивали иногда, курили, пели у клуба под гитару песни, в основном Цоя, и солдатские романсы, но ни один из них свою судьбу с деревней связывать не собирался - вымирала деревня. А главное - с девчонками было туго. Летом ещё куда ни шло: дачницы приезжали, а вот зимой от тоски хоть помирай. Среднюю школу закрыли лет десять тому назад, за знаниями приходилось ездить за десять километров в райцентр на рейсовом автобусе. Слава Богу, отъездились, экзамены за 11-й класс сдали - теперь катись куда хочешь, и каждый уже приблизительно знал, куда он покатится: Артём по осени - в армию, а там или в полицию, или на сверхсрочную службу. Удастся получить высшее образование - может быть, выбьется в офицеры. Женька Мартынов (Пупок; эта кличка ещё к его пращурам прилипла, а теперь и он унаследовал её) в армию не собирался - родители «порешали» этот вопрос с военкомом и теперь он был «насквозь больной». Пупок, понятное дело, по родительской стезе пойдёт в купечество - в Туле у тётки своя кондитерская мини-пекарня, обещала пристроить, а там, глядишь, и сам заматереет при деле. А Цыпа пока не определился, мечтал стать завклубом, но по осени прошлого года клуб закрыли, да и мать его растила одна. Витькин отец погнался за «длинным рублём» и стал вносить аммиак в почву на арендованных неизвестно кем полях (такие поля шли, в основном, вдоль центральных трасс, там сеяли ячмень для пивзаводов), но ненадолго его хватило - умер от рака горла. А батька хороший был, добрый, веселый, работящий; даже умирая, всё шутил, превозмогая нестерпимую боль - ничего не мог проглотить, кроме глотка первака и нескольких ложек бульона. Умирал долго, мучительно, говорил хриплым, свистящим шёпотом и всё шутил, чтобы мамка не плакала: - Я на том свете подружусь с богатыми людьми и выспрошу у них: кто, куда из них свои кубышки с золотом зарыл, а тебе приснюсь и все расскажу, дом себе с Витькой в посёлке купите с газом, с водопроводом... «Нет, не потянет мамка культпросветучилище, - думал Цыпа, - нужно самому работать. Может, Пупок по дружбе поможет прибиться к какому-нибудь месту». Вся троица, хотя и шла с удочками в руках и рюкзаками за спиной, наряжена была явно не на рыбалку, а на свидание. Все чистые, опрятные. А все началось с того, что Цыпа увидел в райцентре студентов-туристов, которые ежегодно сплавлялись вниз по реке и непременно делали стоянку на Татарской переправе, тут Витька и смекнул, что девочки сами к ним плывут, только нужно подготовиться к встрече и дождаться. План всем понравился. Река находилась в трёх километрах от деревни. Была дорога и короче, через лес, но накануне прошел дождь, грязно, можно было и кроссовки с джинсами испачкать, потому пошли кругом, через бывшее колхозное поле, на котором теперь дачники собирали грибы. Колхоза как такового уже не было. Оставались последние тридцать коров, которых гоняли из деревни в деревню: в одной деревне в коровнике был свет, чтобы доить, а в другой - водопровод, чтобы мыть бидоны. Никто из здравомыслящих людей не мог объяснить эту стратегию председателя, но все знали, что к осени и последних коров не останется. И так на сотни, тысячи верст вокруг - «Россия, нищая Россия». В том, что молодые ребята хотели подружиться с девочками-студентками не было ничего плохого, если бы они не были изначально уверенны в их порочности. Они даже не сомневались в том, что туристки непременно развращены городом, что они пьют водку, курят, матерятся, как сапожники, и неразборчивы в половых связях. Откуда такая уверенность? Да из телевизора, из газет, из журналов, из новых популярных, растиражированных песен. В их деревню тоже пришла цивилизация: на каждой хибаре висела спутниковая антенна. Исконно крестьянских детей мало того что оторвали от земли, вырывали вместе с корнями, да ещё отряхивали с корней остатки родной земли - их день за днем сознательно развращали, подсовывая им лживый образ успешного, крутого мужика-мачо: самоуверенного, циничного, богатого, окруженного красивыми женщинами. Как-то не верилось в то, что девочки-студентки поплыли по реке за красотами природы и что им захотелось романтики, а не экзотического секса в лесу, в палатках, дикого и страстного. Вина ли ребят с том, что выросло целое поколение крестьян, не умеющих ни отбить косу, ни запрячь лошадь, ни наточить пилу, ни починить трактор? Политика временщиков сделала и их временщиками на своей же собственной земле. Вот, казалось бы, прошло несколько десятков лет, как исчезли тучные стада колхозного скота, а река изменилась, поросла ивняком и борщевиком, заливные её берега затянулись тиной. Оно и понятно, когда раньше минимум два раза в день, тысячи раздвоенных копыт коров до земли вытаптывали все в округе, идя на водопой, скотина делала благое дело - чистила русло реки, поднимая муть, мешая образоваться тине. Теперь к реке можно было подойти лишь по еле различимым в густой траве заливного луга рыбацким тропам. Густая, нетронутая трава вымахала по пояс. Теплый летний ветер лениво гнал за горизонт пеструю рябь лугового разнотравья. Свои уловистые заветные места рыбаки держали в тайне, только ближе к воде они облагораживали берег: вырубали лопатами ступеньки, ровняли площадки, окашивали тропинку, опиливали ветви лозинок и ивняка. Друзья перепробовали несколько мест, но все они не устраивали троицу: где-то сильное течение, где-то плантации кувшинок, где-то было просто тесно рыбачить втроем. - Может, здесь станем? - предлагал беспокойный Цыпа, уставший лазать по травяным дебрям. Его маленький рост явно этому не способствовал. Казамат и Пупок бегло осматривали место, переглядывались, соображая. - По-моему, туфта, - говорил Пупок. - По-моему, тоже. Ни присесть, ни прилечь, а роса падет - все в глине будем, - резюмировал Казамат. - Ну, давайте хоть где-нибудь приткнемся, у меня уже вся морда от крапивы горит, - канючил недоросток Витька. - Терпи, суконец! Сам эту кашу заварил, ещё и жалуется, захотелось ему городских шмар попробовать. Смотри, водку поколешь - утопим тебя к хренам в этом омуте вместе с рюкзаком и с удочкой. - Пупок раскраснелся, вспотел, и его русый чуб прилип ко лбу, но Женька не унывал, чувствовал, что это только начало их приключения. Друзья вновь выбирались наверх: ноги путались в траве, леска удочек то и дело цеплялась за бурьян. Вскоре показалась и Татарская переправа, подошли. Ещё издали увидев Сыча, решили не светить водку и спрятали рюкзаки в крапиву. Юрка сидел на корточках возле костра и что-то колдовал над углями. Подошли, поздоровались. Встреча с Сычом не входила в их планы. - Вот речной упырь, откуда он тут взялся? - Пупок не любил Сыча - тот когда-то отказал ему от дома, приревновав к Карке, да ещё пригрозив пристрелить обоих. А дело-то было почти на мази, Карка вилась вокруг него, как кошка: то грудью ненароком зацепит, то, как бы невзначай, по ноге рукой проведет. Играла она с Женькой, как кошка с мышью, а тот робел, смущался, не зная, как скрыть эрекцию. По деревне ходили слухи, что это ни первое её увлечение молоденькими ребятами, пацаны постарше уже побывали в её объятиях и оценили виртуозность многоопытной блудницы, а вот юному Пупку не повезло - рассекретили. Но с тех пор Карка не выходила у него из головы. Сыч посмотрел на рыбаков с усмешкой. - Клюет? - Если бы клевала, тут народу было б, как на вокзале - видите народ? - Не-а! - Тогда и спрашивать не хрен! - А ты поймал чего? Сыч ухмыльнулся: - Я-то за рыбой хожу, а не из ног глухоту выбить - глянь в садке, - в приподнятом из воды садке шумно плескались десятка четыре крупных лещей и красноперок, - щучку взял утром на три кило, ночью на сома пойду. - А щука где? - Продал рыбакам вроде вас, бакланам, - Сыч достал из углей запеченную в глине рыбину и отодвинул её в сторону остывать, - печеного голавля будете? Друзья отошли в сторону