пошептаться, решили угостить Сыча водкой, но весь запас не светить. Цыпа пошел к рюкзакам, Пупок и Казамат присели к костру. - Значит, можно не разматывать удочки? - спросил Казамат. - Вы придурки? - улыбнулся Сыч и пояснил: - Это же река: у каждой рыбы своё время и своё место. Тут нет такого, чтобы ничего не ловилось, и нет такого, чтобы ловилось всё сразу; можно на перекате поблеснить попробовать, но вы здесь всю снасть оставите, не знамши дела. - Водку будешь? - спросил Пупок - Нальете, выпью. Хорошо тут у нас - тихо. - Сыч как яичную скорлупу охотничьим ножом стал колоть глину на печеной рыбине. Чешуя отваливалась вместе с глиной, исходящий от рыбы пар вкусным ароматом наполнил воздух. - Вот так я, братцы, и живу, лес и река кормят, как зверя. - Слышь, Юрка, я сегодня в городе студентов видел, ну этих, туристов на лодках, что каждый год плавают, небось, к вечеру приплывут, - пустил «леща» Цыпа. - Приплывут послезавтра. - Они чего два дня десять километров будут плыть? - не поверил Пупок. - Десять - это напрямую, а река, как змея, извивается - тут все сто двадцать, а они за день сорок километров одолевают, не больше. Друзья посмотрели на Цыпу так, что тот съёжился, как от холода воробей, и стал ещё меньше: - Это точно? - переспросил он. - Точнее некуда. Могу даже сказать, где они стоянки будут делать. Друзья заметно скисли от такой информации - зря намылились, бриться не придется. - Цыпа, козёл, меня мать удавит, если узнает, что я в магазин залез, ладно бы хоть для дела. - Придём послезавтра. - Послезавтра я уже в Туле буду у тётки. А я как дурак презервативов набрал... Ну, Цыпа, заплатишь мне за водку и прочее, распишу на троих по справедливости. - Да пошёл ты на хрен, тебя что силком заставляли водку воровать или какой уговор был? В Туле купишь порно-журнал, закроешься у тётки в туалете и представляй себе и студенток, и монашек, и торгашек, хочешь с презервативом, хочешь нет, - Витька хоть и мал был ростом, но задирист. Артём улыбался. Такое с его друзьями часто случалось. Вновь вернулись к костру. Выпили ещё бутылку. Сыч быстро захмелел и ушёл спать в свой шалаш, который он построил неподалеку. Вернее, шалаш Юрки тут стоял всегда - в сезон в деревню не набегаешься, а там все запасы: соль, хлеб, папиросы. Он тут же солил и вялил рыбу, тут же и продавал перекупщикам. - Вы как хотите, а я сегодня к Карке пойду, пока Сыч тут за пескарями гоняется, на безрыбье и рак рыба, - поделился планами Пупок. - Я - пас! - отрезал Казамат. - Я свой член не на помойке нашёл. - А прейзики на что? - Я к этой Карке даже в ОЗКа (общевойсковой защитный комплект) не подойду, будь она последней бабой в мире. Да ну, мерзота какая-то: с мужиком вместе водку пить и идти с его бабой кувыркаться?! И как с ним жить в одной деревне, здороваться? - Так кто же про это узнает-то? - Я узнаю! - А ты, Цыпа? Тебе же, кроме Карки, вообще никто не даст. - Не знаю, стрёмно как-то. У неё, говорят, сифилис. - Хренифилис! Это бабы специально слухи распускают, чтобы мужики к ней не бегали. Будь у неё сифилис, тут бы вся деревня давно сгнила. Витька колебался и даже в тайне завидовал друзьям: один сказал, что пойдет, другой - что не пойдет, сказал, как отрезал, а он - ни рыба, ни мясо. Вспомнилась мать, и стоило только представить её взгляд, как она посмотрит на него, когда узнает, что он был у Карки - от одной только мысли об этом захотелось провалиться сквозь землю со стыда. Нет, и он не пойдет. Пусть Пупок идёт, у них денег до хрена, можно и от сифилиса вылечиться. Вечерело. С реки потянуло свежестью, в лесу защебетали птицы, как бы подводя итоги долгого летнего дня. Ветер стих, и над речкой недвижимо повисли пышные облака - зазолотились на Востоке и зарозовели на Западе. В травах зазвенели кузнечики. К реке на вечернюю зорьку стали съезжаться рыбаки. Их не было видно, лишь на реке слышалось, как они рассаживаются по своим прикормленным местам, настраивают снасти. Напрасно Пупок демонстрировал друзьям презервативы с разными вкусами и спецэффектами, к Карке идти они не хотели. Потом из шалаша вышел Юрка: - Всё пьете, алкаши! Накидали мне тут пакетов, бумаги. И Женька Мартынов не успел и глазом моргнуть, как его презервативы, завернутые в целлофановый пакет, полетели в костер. Пламя несколько раз лизнуло их и превратило в пепел. Для Казамата и Цыпы вопрос о походе к Карке был закрыт. Подходя к дому Юрки Сыча, пьяный Пупок, шатаясь, бранил свою подругу односельчанку и одноклассницу Маринку Вербину, вот что ей было не дать ему, Женьке, ублажить свою плоть. Даже не ублажить, а унять, обуздать, смерить, истощить, черти её дери! Нет, ей, наоборот, нравилось, доводить его до белого каления своими ласками и поцелуями, а потом бежать домой по первому зову мамы, а он поступай как хочешь: мучайся, болей. Ведь довела, сучка, до того, что он вынужден идти к Карке, а после Карки, как говорят деревенские мужики, любая баба покажется беспонтовою резиновою Зиной. Нужно было только придумать цель своего визита. Но и здесь Пупка ждало разочарование - Карку его визит не обрадовал: - Тебе чего? - Так, в гости зашёл, давай посидим, винца выпьем. - Шёл бы ты домой, мальчик. С мамкой посиди, выпей, подрочи и успокойся. - Ты ещё, б..., будешь со мной шутки шутить! - он ударил её в подбородок, и она отлетела от входной двери, сжалась в комок, а он наступал на неё - молодой, здоровый, решительный. Пупок поднял её с пола и бросил на расстеленную кровать, принялся расстегивать блузку, рванул лифчик, полез под юбку, и Карка затрепетала под ним вопреки своей воле, как трепещет гитарная струна от прикосновения руки музыканта: - Ох, смотри, Женька, не пожалеть бы потом, - застонала она и принялась извиваться под ним, как змея. Мартынов взглянул на неё и моментально протрезвел, он не узнал знакомою ему Карку, на него смотрел какой-то демон сладострастья. Черные угли её глаз прожигали душу насквозь. Её волосы разметались по смуглым плечам и серой простыне кровати, чувственный рот превратился в оскаленную пасть, вооруженную частоколом белых хищных зубов, красивая грудь обнажилась, и на ней налились соком желания соски - тёмные, крупные, сочные, как спелые вишни. На спине у Пупка затрещала от её ногтей кожа. Было больно, но до ужаса приятно. Их роли поменялись: уже не он её насиловал, а она его, и не просто насиловала - истязала, истязала со знанием и мастерством палача-виртуоза, балансируя на грани жизни и смерти, взахлёб пила его юность. От него на Карку повеяло давно забытым ароматом Пашки Мезенцева. Бедный Пупок и рад был бы вырваться, передохнуть, выпить хотя бы вина, но не тут-то было - Карка была ненасытна. Только к утру она выпустила его из своих объятий, прижала к груди голову и понюхала волосы: - Ну, вот теперь от тебя пахнет, как и от всех мужиков - псиной. Собирайся домой, мамка заругается. К обеду у Пупка на лице уже красовался красивый бланш под глазом и опухла разбитая губа. Оказывается, продавщица Зинка перед поездкой с сыном в Тулу посчитала весь товар в магазине, а тут на тебе - подарочек, да у неё за неделю столько навару не бывает, сколько родной сынок вынес за один вечер. Отец младшего Пупка был скор на руку и немного попортил портрет сыну. Жаль, что он пока не знал, что они с сыном теперь не только родня по крови, но и по Карке. Мать пошла с родителей товарищей взыскивать деньги за украденные продукты. Впрочем, это уже мелочи. Младшему Пупку с легкой руки Карки масть покатила. В этот же вечер ему почему-то решила отдаться Маринка Вербина, а ведь тоже целку из себя строила, а там дорожка-то уже езженая, не зря, видно, в райцентре квартиру снимала. Долгожданная близость с его девушкой Женьке показалась какой-то тусклой и пресной, бревно бревном - отдалось как будто милостыню оказала. По сравнению с Каркой - бездарь. Пока Мартынов ездил в Тулу, та отдалась ещё кому-то, а тот, в свою очередь, тоже подарил какой-то девице чудную ночку - лето, сеновалы, пора любви, романтика. И пошло-поехало. Главное, Женька по секрету всему свету разрекламировал Карку так, что к ней в дом, пока Юрка рыбачил, повалили толпы сексуально озабоченных малолеток...