Развязка
До полнолуния не хватало нескольких дней, но все равно луна светила так ярко, что Сыч, не напрягая зрения, видел всё вокруг. Разглядел даже карту на пачке «Беломора»: все реки и излучины, и даже сам знаменитый канал. Лениво дымил костёр, шипели и плевались влагой сырые брёвна, а в воздухе уже чувствовалось приближение весны. Лес спал чутко и тревожно. Его овраг походил на колодец. Со всех сторон Юрка был окружен частоколом леса, густого, непролазного. Он специально не взял с собой собаку - знал куда идёт и зачем. Будь здесь волчица, она убила бы собаку первой, и он не смог бы прийти к ней на помощь, не позволяли лесные дебри. Он-то ладно, сам виноват, а псине-то за что гибнуть? Хорошо бы было, если б они договорились как-нибудь с волчицей, меньше всего он хотел её убивать. Ведь можно же как-нибудь поладить - Юрка помог бы ей даже вырастить волчат, а потом пусть бы шла со своим выводком, куда глаза глядят, мало ли мест на белом свете. Можно жить и здесь. Сыч готов был поклясться бессмертием своей души, что никому не выдал бы это место. Но так, наверное, не бывает - слишком хорошо для всех. Опять стал думать о Карке. А ведь не будь Карки в деревне - её все равно из кого-нибудь сделали бы. Она была просто необходима, как резко отрицательный пример. Разве мало баб от мужиков гуляет, или все такие правильные, или никто про это не знает? Знают, но молчат. А почему? Родня кругом: сестры, золовки, кумушки - есть поддержка. Попробуй кого-нибудь тронь - со свету сживут. А так они на фоне Карки очень даже порядочные. А объявись тут праведница какая, эти лицемерки первыми бы взвыли, она стала бы им как кость в горле - всей деревней принялись бы на ней черные пятна выискивать. Не в их пользу пример бы был. Поганый народец, пакостный, лживый, двуличный. Те же мужики нажрутся пьяные, как свиньи, и бегут к Карке на своих «правильных» жен жаловаться, плачутся, обсуждают их с ней, а потом ту же самую Карку и презирают за её бабье сострадание. Пока Карка в деревне - жены за своих мужей спокойны, уж она-то точно их из семьи не уведёт. Такого дурака, как он, Юрка Сыч, чтобы с ней жизнь связал, по всей России ещё поискать нужно. Хотя ему-то что, Карка его квартирантка - он, после первого же её загула, в половую связь с ней больше не вступал - брезговал, это как есть из грязной чужой посуды. Определилась бы куда-нибудь, сучка. Но думать о Карке не хотелось, и Юрка стал думать о лесе: как так произошло, что лес остался без хозяина. Вернее, сразу много появилось у него алчных хозяев, которые умели только брать, снимать пенки с вверенного им хозяйства: пилили, вывозили, уродовали, строили особняки в заповедных зонах - в дубравах или борах, а то, что деревья болеют, старались не замечать. Горько было видеть листья вековых дубов-великанов в мучнистой росе или страдающих пятнистостью. Ели и сосны тоже всё чаще попадались больные разными патогенами, вроде язвенного рака, появилась сосновая тля, а всю эту гадость (Юрка так считал) завозили в лес владельцы элитных коттеджей от экзотических туй и декоративных кедров. Руки погреть на лесе желающих полно, а помочь некому. И он, Юрка, несостоявшийся лесник, без всяких техникумов знающий о лесе всё и вся, - был не у дел. Он грел на костре куски мяса, несколько раз на ночь заваривал чай и на травах, и чифирь, чтобы не уснуть, приседал и отжимался, чтобы согреться, сушил у огня валенки; волчица так и не пришла, а это означало только одно: нет её в округе. После этого Сыч успокоился, и жизнь его покатилась по накатанной колее, прыгая на ухабах мелких жизненных невзгод, петляя и погромыхивая нехитрыми пожитками, цепляясь, как за придорожные кусты, за прежние привычки. Наступившая весна вначале порадовала Юрку, но потом огорчила. Сыч и до этого замечал за собой склонность к сентиментальности, но после убийства волка-калеки его словно подменили. От тех пьяных, как показалось многим, слёз его душа словно оттаяла, будто освободилась от коросты, стала нежной и восприимчивой ко всему, как-то непривычно чуткой и ранимой. Душа научилась не только болеть сама, но и чувствовать и сострадать чужой боли, видеть то, чего Сыч никогда не видел раньше, не замечал или не хотел замечать. Ведь скажи кто-нибудь Юрке год назад, что он будет плакать над убитым по весне селезнем, осторожно, словно боясь разбудить мертвую птицу, поглаживая его сапфировые с изумрудным отливом перья на голове и шее, великолепную раскраску, которую способна дать мать-природа молодому и здоровому холостяку в брачный период, - он бы не поверил: - Ой, сюка, на хрена же ты его убил? - спрашивал себя Сыч. - Тебе что жрать нечего? А ведь он летел сюда за тысячи километров над морями, над лесами, над степями, чтобы здесь найти свою любовь, семью создать, детишек вырастить, а ты? Подманил его манком и ухлопал, как самый последний Иуда, и сам не знаешь зачем. Юрка тогда хотел бросить этого несчастного селезня, но не бросил, ибо это делало его убийство и вовсе бессмысленным. Но сделал для себя трагический вывод: противно ему стало охотиться, а может, это просто день такой и завтра всё наладится - должно непременно наладиться, как ему жить без охоты? Неподалеку от лесных озёр, где Юрка охотился, ютилась бывшая деревня Белкино. Теперь из всей деревни, некогда в сто дворов, остался жилым только один дом Ивана Лопухина, остальные - дачники-сезонники. По возрасту Иван го