чицей, меньше всего он хотел её убивать. Ведь можно же как-нибудь поладить - Юрка помог бы ей даже вырастить волчат, а потом пусть бы шла со своим выводком, куда глаза глядят, мало ли мест на белом свете. Можно жить и здесь. Сыч готов был поклясться бессмертием своей души, что никому не выдал бы это место. Но так, наверное, не бывает - слишком хорошо для всех. Опять стал думать о Карке. А ведь не будь Карки в деревне - её все равно из кого-нибудь сделали бы. Она была просто необходима, как резко отрицательный пример. Разве мало баб от мужиков гуляет, или все такие правильные, или никто про это не знает? Знают, но молчат. А почему? Родня кругом: сестры, золовки, кумушки - есть поддержка. Попробуй кого-нибудь тронь - со свету сживут. А так они на фоне Карки очень даже порядочные. А объявись тут праведница какая, эти лицемерки первыми бы взвыли, она стала бы им как кость в горле - всей деревней принялись бы на ней черные пятна выискивать. Не в их пользу пример бы был. Поганый народец, пакостный, лживый, двуличный. Те же мужики нажрутся пьяные, как свиньи, и бегут к Карке на своих «правильных» жен жаловаться, плачутся, обсуждают их с ней, а потом ту же самую Карку и презирают за её бабье сострадание. Пока Карка в деревне - жены за своих мужей спокойны, уж она-то точно их из семьи не уведёт. Такого дурака, как он, Юрка Сыч, чтобы с ней жизнь связал, по всей России ещё поискать нужно. Хотя ему-то что, Карка его квартирантка - он, после первого же её загула, в половую связь с ней больше не вступал - брезговал, это как есть из грязной чужой посуды. Определилась бы куда-нибудь, сучка. Но думать о Карке не хотелось, и Юрка стал думать о лесе: как так произошло, что лес остался без хозяина. Вернее, сразу много появилось у него алчных хозяев, которые умели только брать, снимать пенки с вверенного им хозяйства: пилили, вывозили, уродовали, строили особняки в заповедных зонах - в дубравах или борах, а то, что деревья болеют, старались не замечать. Горько было видеть листья вековых дубов-великанов в мучнистой росе или страдающих пятнистостью. Ели и сосны тоже всё чаще попадались больные разными патогенами, вроде язвенного рака, появилась сосновая тля, а всю эту гадость (Юрка так считал) завозили в лес владельцы элитных коттеджей от экзотических туй и декоративных кедров. Руки погреть на лесе желающих полно, а помочь некому. И он, Юрка, несостоявшийся лесник, без всяких техникумов знающий о лесе всё и вся, - был не у дел. Он грел на костре куски мяса, несколько раз на ночь заваривал чай и на травах, и чифирь, чтобы не уснуть, приседал и отжимался, чтобы согреться, сушил у огня валенки; волчица так и не пришла, а это означало только одно: нет её в округе. После этого Сыч успокоился, и жизнь его покатилась по накатанной колее, прыгая на ухабах мелких жизненных невзгод, петляя и погромыхивая нехитрыми пожитками, цепляясь, как за придорожные кусты, за прежние привычки. Наступившая весна вначале порадовала Юрку, но потом огорчила. Сыч и до этого замечал за собой склонность к сентиментальности, но после убийства волка-калеки его словно подменили. От тех пьяных, как показалось многим, слёз его душа словно оттаяла, будто освободилась от коросты, стала нежной и восприимчивой ко всему, как-то непривычно чуткой и ранимой. Душа научилась не только болеть сама, но и чувствовать и сострадать чужой боли, видеть то, чего Сыч никогда не видел раньше, не замечал или не хотел замечать. Ведь скажи кто-нибудь Юрке год назад, что он будет плакать над убитым по весне селезнем, осторожно, словно боясь разбудить мертвую птицу, поглаживая его сапфировые с изумрудным отливом перья на голове и шее, великолепную раскраску, которую способна дать мать-природа молодому и здоровому холостяку в брачный период, - он бы не поверил: - Ой, сюка, на хрена же ты его убил? - спрашивал себя Сыч. - Тебе что жрать нечего? А ведь он летел сюда за тысячи километров над морями, над лесами, над степями, чтобы здесь найти свою любовь, семью создать, детишек вырастить, а ты? Подманил его манком и ухлопал, как самый последний Иуда, и сам не знаешь зачем. Юрка тогда хотел бросить этого несчастного селезня, но не бросил, ибо это делало его убийство и вовсе бессмысленным. Но сделал для себя трагический вывод: противно ему стало охотиться, а может, это просто день такой и завтра всё наладится - должно непременно наладиться, как ему жить без охоты? Неподалеку от лесных озёр, где Юрка охотился, ютилась бывшая деревня Белкино. Теперь из всей деревни, некогда в сто дворов, остался жилым только один дом Ивана Лопухина, остальные - дачники-сезонники. По возрасту Иван годился Сычу в отцы - Юрка с его старшей дочерью Тамаркой в одном классе учился. Дружить с Лопухиным Сыч, конечно же, не дружил, но летом иногда пересекались на рыбалке. Иван был мужик хозяйственный, кулак: полный двор скотины, половину бывшей колхозной техники к рукам прибрал: и трактора, и плуги с культиваторами, косилки, грабли, картофелесажалки - всё выкупил по цене металлолома. А мужик Ванька был рукастый и смекалистый, знал, что нужно сделать, чтобы все это хозяйство заработало. Теперь жил автономно, натуральным хозяйством, поплевывая на все продовольственные программы и дороговизну продуктов, а в своем хозяйстве убытка не бывает. Даже табак свой выращивал. И не просто самосад, а сортовой, уже рассадой в грунт высаживал, и не самокрутки крутил, а набивал папиросные гильзы. Осенью да зимой вечера долгие, сиди перед телевизором да забавляйся подобной ерундой. Единственное, что его связывало с цивилизацией - это электричество, но и тут всегда стоял наготове «экспроприированный» в колхозе дизельный генератор. Летом во время дачного сезона (а у Ивана было три коровы) проблем со сбытом товара Лопухин не испытывал, покупатели к нему даже из соседних деревень посылали своих чад на велосипедах и скутерах за молоком и творогом. С осени по весну возил продавать молочку на трассу, то на УАЗиках (у него во дворе стояли «головастик» и «козел»), то на старенькой обшарпанной «Ниве». Напрямую, через леса и луга, до трассы всего шесть километров. Дачники смотрели на него, как на бога, если бы не Иван - давно бы уже и провода посрезали, и дома все разгромили. А так Лопухин и вспашет, и посеет, и джип из болота вытащит, и Ваньке благодать - лишняя копеечка в дом. До пенсии ещё дожить нужно. На самый черный день пенсионеры в доме имелись: мать Ивана - Вера Федоровна, да супруга - Валентина Михайловна, но их пенсии капали на сберегательные книжки, за ними приходилось ехать в райцентр за двадцать с гаком километров. Хлеб пекли свой, покупали только муку мешками да сахар на самогон и варенье. Бывало на речке как начнет Иван свою жизнь расписывать - у Сыча слюнки текли от белой зависти. Дом, семья, ни от кого человек не зависит, ни от белых, ни от красных, что потопал, то и полопал. Никакая тварь в твою жизнь не лезет, а в межсезонье и вовсе благодать: накинул «сопли» на провода и подключай хоть черта: пилораму, сварочный аппарат, рубанки, фуганки, обогреватели - мертвая деревня, какие проверяющие энергетики туда сунутся? Да и вся шантрапа в округе, что любила совершать набеги на дачников, знала, что Ванька Лопухин шутить не будет: у него два «кавказца»-волкодава по центнеру весом каждый и карабин «сайга», а там, может, и пулемет где на чердаке стоит в заводской смазке, лентой заправленный - мужик с умом, хозяйственный, а места там глухие, канешь в небытие, как камушек в омут, вовек никто не сыщет. Единственное, что омрачало Ивана Лопухина - это его младшая дочь Настя. Та удалась в свою прабабку - в Лопухину Марию Ивановну, умершую несколько лет назад на 98-ом году жизни, до последнего дня исполняла свои обязанности, которые она сама на себя возложила, - следить за курами. Умерла от того, что, как говорил Иван, уморилась жить, а так у неё даже и карточки-то амбулаторной отродясь никогда не имелось - это был не человек, а какой-то вечный двигатель, здоровья ей Господь отпустил на десятерых. Умная была старуха, весёлая, наблюдательная, временами язвительная, иной раз могла так какую-нибудь товарку словом припечатать, что та к месту пригорала, как незадавшийся блин к сковороде, но это если её родных и близких в разговоре как-то с подковыркой затронули. Честь фамилии для неё была свята - не тронь. Но были у неё и свои недостатки: она и в молодости не отличалась особенной красотой, и книжная грамота ей никак не давалась, как с ней колхозный комитет ликбеза ни бился, но ни читать, ни писать так и не научил. Одна только Мария Ивановна во всей деревне и не умела расписаться в ведомости, сначала ставила крестик, а потом стала выводить, как ребёнок имитирующий процесс написания букв, всякие закорючки. Но что касалась денег, трудодней, пудов, соток, гектаров, возов, кубометров - тут считала в уме быстрее любого бригадира. Настя, славу богу, писать и читать умела, хотя и не любила и не потому, что ленилась, а не понимала, почему слова произносятся так, а пишутся по-другому. Никто не мог ей этого объяснить. Не понимала она и зачем ей нужно знать, как одевалась на бал Наташа Ростова и какой ей прок от того, что она вызубрит, в каком году был подписан Версальский договор. С точными науками была и вовсе беда. Отлично у Насти шли только четыре предмета: пение, рисован