ился Сычу в отцы - Юрка с его старшей дочерью Тамаркой в одном классе учился. Дружить с Лопухиным Сыч, конечно же, не дружил, но летом иногда пересекались на рыбалке. Иван был мужик хозяйственный, кулак: полный двор скотины, половину бывшей колхозной техники к рукам прибрал: и трактора, и плуги с культиваторами, косилки, грабли, картофелесажалки - всё выкупил по цене металлолома. А мужик Ванька был рукастый и смекалистый, знал, что нужно сделать, чтобы все это хозяйство заработало. Теперь жил автономно, натуральным хозяйством, поплевывая на все продовольственные программы и дороговизну продуктов, а в своем хозяйстве убытка не бывает. Даже табак свой выращивал. И не просто самосад, а сортовой, уже рассадой в грунт высаживал, и не самокрутки крутил, а набивал папиросные гильзы. Осенью да зимой вечера долгие, сиди перед телевизором да забавляйся подобной ерундой. Единственное, что его связывало с цивилизацией - это электричество, но и тут всегда стоял наготове «экспроприированный» в колхозе дизельный генератор. Летом во время дачного сезона (а у Ивана было три коровы) проблем со сбытом товара Лопухин не испытывал, покупатели к нему даже из соседних деревень посылали своих чад на велосипедах и скутерах за молоком и творогом. С осени по весну возил продавать молочку на трассу, то на УАЗиках (у него во дворе стояли «головастик» и «козел»), то на старенькой обшарпанной «Ниве». Напрямую, через леса и луга, до трассы всего шесть километров. Дачники смотрели на него, как на бога, если бы не Иван - давно бы уже и провода посрезали, и дома все разгромили. А так Лопухин и вспашет, и посеет, и джип из болота вытащит, и Ваньке благодать - лишняя копеечка в дом. До пенсии ещё дожить нужно. На самый черный день пенсионеры в доме имелись: мать Ивана - Вера Федоровна, да супруга - Валентина Михайловна, но их пенсии капали на сберегательные книжки, за ними приходилось ехать в райцентр за двадцать с гаком километров. Хлеб пекли свой, покупали только муку мешками да сахар на самогон и варенье. Бывало на речке как начнет Иван свою жизнь расписывать - у Сыча слюнки текли от белой зависти. Дом, семья, ни от кого человек не зависит, ни от белых, ни от красных, что потопал, то и полопал. Никакая тварь в твою жизнь не лезет, а в межсезонье и вовсе благодать: накинул «сопли» на провода и подключай хоть черта: пилораму, сварочный аппарат, рубанки, фуганки, обогреватели - мертвая деревня, какие проверяющие энергетики туда сунутся? Да и вся шантрапа в округе, что любила совершать набеги на дачников, знала, что Ванька Лопухин шутить не будет: у него два «кавказца»-волкодава по центнеру весом каждый и карабин «сайга», а там, может, и пулемет где на чердаке стоит в заводской смазке, лентой заправленный - мужик с умом, хозяйственный, а места там глухие, канешь в небытие, как камушек в омут, вовек никто не сыщет. Единственное, что омрачало Ивана Лопухина - это его младшая дочь Настя. Та удалась в свою прабабку - в Лопухину Марию Ивановну, умершую несколько лет назад на 98-ом году жизни, до последнего дня исполняла свои обязанности, которые она сама на себя возложила, - следить за курами. Умерла от того, что, как говорил Иван, уморилась жить, а так у неё даже и карточки-то амбулаторной отродясь никогда не имелось - это был не человек, а какой-то вечный двигатель, здоровья ей Господь отпустил на десятерых. Умная была старуха, весёлая, наблюдательная, временами язвительная, иной раз могла так какую-нибудь товарку словом припечатать, что та к месту пригорала, как незадавшийся блин к сковороде, но это если её родных и близких в разговоре как-то с подковыркой затронули. Честь фамилии для неё была свята - не тронь. Но были у неё и свои недостатки: она и в молодости не отличалась особенной красотой, и книжная грамота ей никак не давалась, как с ней колхозный комитет ликбеза ни бился, но ни читать, ни писать так и не научил. Одна только Мария Ивановна во всей деревне и не умела расписаться в ведомости, сначала ставила крестик, а потом стала выводить, как ребёнок имитирующий процесс написания букв, всякие закорючки. Но что касалась денег, трудодней, пудов, соток, гектаров, возов, кубометров - тут считала в уме быстрее любого бригадира. Настя, славу богу, писать и читать умела, хотя и не любила и не потому, что ленилась, а не понимала, почему слова произносятся так, а пишутся по-другому. Никто не мог ей этого объяснить. Не понимала она и зачем ей нужно знать, как одевалась на бал Наташа Ростова и какой ей прок от того, что она вызубрит, в каком году был подписан Версальский договор. С точными науками была и вовсе беда. Отлично у Насти шли только четыре предмета: пение, рисование, труд и физкультура. От точных же наук Настя испытывала физическую боль, как будто в её плоть пытались вживить инородный предмет, и её организм, сопротивляясь, всячески отторгал его. Глядя на её потуги попытаться понять что-нибудь из физики или математики, Ивану представлялась маленькая и беззащитная лошадка, запряженная в телегу, груженную бетонными блоками, которые и не каждому трактору под силу. Вскоре это поняли и учителя, благо, все тут были свои - местные. Хорошая девочка: добрая, наивная, вежливая, чистоплотная, трудолюбивая, но не из этого века она, клон прабабки - Марии Ивановны, что тут поделаешь? У неё даже лицо несовременное. Она как будто сошла со старинной фотографии: скуластая, высокая, поджарая, с крепкими и крупными зубами. Тут, как говорится, от роду не в воду. Какая ни на есть, а родная дочь, младшенькая, любимая. Одноклассница Сыча Тамарка та уже давно в Москве обосновалась, институт закончила, замуж вышла, уже двое детей - Ивановы внуки: есть, для кого хребет гнуть, а вот Настену куда девать? Не приведи, Господь, что случится с ним, и всё прахом пойдет. Настя в столицах не приживется - её, как Марию Ивановну, только мать-земля питает. Так ведь и девка-то в самом соку - не уследишь, задерет хвост, как корова, зыкнется и принесёт уже в подоле. Она умишком-то дитя малое, доверчивая и наивная, а шалопаев-пакостников окрутить девке голову и в их деревне хватает. Юрку в доме Лопухиных встретили, как родного. Оно и понятно, в такое время в Белкино гость - событие. Сначала залаяли и зазвенели цепями волкодавы, потом на их лай на крыльцо выбежала Настёна и радостно заулыбалась: - Юрка! Цыц, оглашенные, не видите - свои! Да заткнитесь вы, пока по морде не получили... - Чувствовалось, что Настёна хорохорится перед Юркой, разыгрывая из себя строгую хозяйку, и собаки, как-то не очень веря в её строгость, все ещё продолжали лаять, хотя и не рвались уже с цепей, а приветливо мели по земле хвостами, узнав гостя. - Проходи, Юра! Как раз к завтраку подоспел. Все-таки до чего предприимчивый мужик Иван Лопухин - он даже на собаках попутно деньги делал: его кавказцы - сучка с кобелем, не связанные между собой кровным родством, давно уже, наверное, окупили себя, исправно производя на свет щенков, и теперь приносили чистую прибыль. Весь двор Ивана в связи с весенней распутицей был вымощен деревянным помостом. - Вот, возьми на суп, - Юрка протянул ей селезня. - Красивый! Не жалко было убивать? - Не, убивать не жалко, а вот потом жалко стало, он ведь из-за синего моря к нам прилетел, чтобы свою любовь найти. - Вот через любовь-то эту окаянную все и мучаются. У нас тут на днях стая журавлей села прямо за нашим огородом. Я хотела сходить посмотреть, а потом подумала, а вдруг они испугаются и улетят, что зря птицу беспокоить, пусть отдохнут. Правильно? - Конечно, правильно! Тебе любопытство, а для них лишние хлопоты - лететь на другое поле. Юрка, хоть и отнекивался от завтрака - боялся, что снимет сапоги, а там портянки не первой свежести, да ещё, не дай бог, ноги от портянок синие, окрасились, неудобно перед Настей, но никто внимания на его ноги не обратил. Всё тут было по-простому. Отрадно и то, что никто Сыча не расспрашивал ни об этой истории с волками, ни о Карке. А главное - не давали советов «от чистого сердца», вроде того, чтобы он, как настоящий мужик, должен был бы поставить свою квартирантку-сожительницу раком за порогом своего родного дома и дать ей хорошего пинка для скорости, а не продавать по весне корову-кормилицу. Таких советов Юрка наслушался предостаточно, отчего и сторонился людей. Чувствовалось по разговорам, что и в Белкино откуда-то знают эту историю - мир слухом полнится, хорошая слава лежит, а худая - бежит. Юрку в дому Лопухиных знали давно. Когда-то он ещё Марию Ивановну от радикулита вылечил корнем вороньего глаза, и та до самой смерти лет на восемь забыла про этот недуг. Не зря ведь в Юркином роду по мужской линии все при лесе жили. Это доброе дело тут помнили. Одно время Настёне лис настрелял на целую шубу, сам же и выделал шкуры по старинным рецептам, без всякой химии, - Иван Лопухин для дочери денег не жалел, хоть и мужик был прижимистый - знал счёт каждой копейке. - Давай, Юрец, после завтрака поможешь мне воротину на коровник навесить, а то я сколотил её из соровки дуба и не могу от земли один приподнять. Сам понимаешь, тут в таком вопросе в бабьем царстве помощников нет. А Настёна тем временем твоего селезня приготовит, да баньку нам протопит, аль недосуг тебе? Сыч пожал плечами: и рад бы с