ешить, да некуда. Настя и за столом изображала из себя хозяйку, чувствовалось, уж очень ей хотелось гостю понравиться, а когда отец ей ещё поручил селезня готовить, да баньку топить - зарделась девичьим румянцем от переизбытка противоречивых чувств: гордости и смущения. - Бабуль, у нас кипяток в печке есть птицу обдать? - Есть, я приготовила комбикорм свиньям запаривать. - Это хорошо. Мне много не нужно. Вскоре она уже, выныривая из облака белесого пара, принялась на террасе щипать утку, даря Юрке улыбки: - Я его тебе с яблоками запеку в духовке, у нас ещё пепин-шафран с осени в подвале остался, любишь так? - Люблю. - У нас аджика есть, - подсказывала дочери Валентина Михайловна. - А желудок-то у него не заболит от неё? Он вон какой худющий. В чём только душа держится, - Настя повторяла чьи-то слова, но Юрке было приятно, что о нём хоть кто-то искренне заботится. Дубовые вороты, и впрямь, оказались неподъёмными. Еле-еле на попа поставили, вешали на место уже с помощью автомобильного домкрата. Подстругивали, подкапывали, выставляли по отвесу. Крепили болтами с гайками, просверлив несущие столбы насквозь. - Гляди, дядя Вань, как бы они тебе и стену не завалили, - засомневался Сыч. - Не завалят. Тут, Юрка, всё на века сделано. Даю гарантию, сто лет эти ворота простоят, долговечнее только железные, но от них холодно зимой скотине будет. Под самый конец работы Юрка загнал себе огромную щепу в ладонь под кожу возле большого пальца. Попытался вытащить, но щепа обломилась, пошёл в дом спросить у Насти иголку. Настёна, осмотрев его руку, вдруг зубами ухватила щепу за кончик и вытащила. Сыч от такого решения опешил: «Вот дурочка, - с нежностью подумал он, - у меня ведь грязные руки, зубами я бы и сам мог вытащить...» Но этот поступок Насти, её желание помочь ему, отбросив всякую брезгливость, заставил Юрку по-другому посмотреть на эту девушку: «Вот она - настоящая волчица, уж коли полюбит кого, никогда не бросит и не предаст». С тех пор Юрка зачастил в дом к Лопухиным, вроде бы мимоходом, с подарками, то с рыбой, то с грибами да ягодами, но ясно было одно: чтобы увидеть Настёну - нравилась она ему. Ох, как нравилась! Но признаться в этом он и самому себе не решался. Настя для него слишком хороша: юная, чистая, а он осквернён близостью с Каркой. Хотя, сойдись они с Настей, могли бы жить не хуже Лопухиных: и дом у него на отшибе стоит - земля тоже вольная, и трактор есть, даже ещё лучше, чем у тестя в перспективе, МТЗ-82.1 - полный привод, правда, не на ходу, нужно в него денег вложить: поменять топливный насос, резину. И плуг есть, и культиватор, и косилка. Его батя тоже был не лыком шит - всё в дом тянул, пока здравствовала мать. Сколько за Юркой народу бегало, чтобы он продал трактор, что-де все равно в землю колесами врос, а он ни в какую. Одно смущало: народ в деревне поганый, злой, развращенный, подлый, заклюют Настю. Хрен бы Ванька в их деревне такую дочь вырастил, как в своем заповеднике. Не хотел Юрка отцовский дом бросать, но и в семью тестя влиться мальчиком на подхвате тоже желания не испытывал. Но самой главной препоной была Карка. Путался Сыч в этих думках, как рыба в сетях, и посоветоваться не с кем. Единственным светом для него в этой непроглядной жизни была Настёна. На досуге вспоминал он беседы на речке с Иваном Лопухиным, а ведь тот давно намекал ему на Настю, но тогда он как-то не придавал его словам значения. Ванька, мужик хитрый, знал, что Юрка никогда Настёну не обидит, ибо и сам такой же не от мира сего. Младший Пупок был последним сексуальным развлечением Карки. У неё ещё по осени появилась язвочка на нёбе - так называемый твердый шанкр, и она догадывалась, что это такое; общение с проститутками и принудительное обследование и лечение в венерической клинике пополнили её багаж знаний в этой области. Может быть, она кому-то из подруг (а таких у неё оказалось много, особенно после того, как появились деньги от продажи скотины) сказала по пьянке об этом, или деревня сама распустила слух о том, что она больна сифилисом, неизвестно, но желающих скоротать с ней ночку заметно поубавилось. Приблизительно через месяц после полоскания рта и горла фурацилином язвочка пропала, перестали болеть и лимфоузлы; осталось только легкое недомогание, непонятная слабость и апатия ко всему. Карка решила, что её в очередной раз пронесло, но тут появился этот сопляк - Женька Мартынов, и болезнь начала прогрессировать. Уже следующих сексуально озабоченных малолеток она встречала матом и спрашивала у них открытым текстом: - Вам что... заживо сгнить не терпится?! Идиоты, у меня сифилис! Идите, я вам и так в морды плюну, и провалятся ваши носы, чтобы вы их не совали куда не нужно, зато в армию не пойдете. Деревня вновь заговорила о Каркином сифилисе, мужики занервничали. Старший Пупок даже тайком от жены сдал анонимно анализы на реакцию Вассермана, к его великой радости сифилиса у него не оказалось. По поводу популярности Карки среди мужской части населения он в свое время даже вывел целую теорию, не лишенную здравого смысла: «Карка была нужна мужикам для самоутверждения. Вот живёт мужик со своей бабой, живёт по привычке, давно уже нет между ними никакой любви, а есть совместное хозяйство, дети, обязательства. Любовь давно перегорела - быт её завалил, остался лишь супружеский долг. А долг - он и есть долг, его лишь как-нибудь отдать. Вот и получается, что ей не хочется, а ему - не очень-то и нужно. А иная глупая супруга ещё и подколет мужика прилюдно или даже с глазу на глаз, что-де какой ты мужик, если твоего запала на несколько минут хватает, а сама в постели расторопна как египетская мумия. Вот и развивается у него от этих слов комплекс неполноценности, а тут Карка - страстная, горячая, заводится, как юла, в ласках ненасытная. Она ведь даже и водку-то с вином не пила во время секса, чтобы не притуплялись чувства, острота восприятия плотских утех. Вот тебе и сексопатолог, и психолог в одном лице; один сеанс - и полная уверенность в себе, в своих силах, супер-эго, из омега-самца вновь превращаешься в альфа...» Ближе к осени у Карки появилась белая сыпь на ладонях и ступнях, по всему телу увеличились лимфатические узлы, и её роскошные, вьющиеся чёрные волосы стали клоками оставаться на расчёске. Постоянно болела голова, поднималась температура, ощущалась слабость, ломота в суставах. В больницу идти она не хотела - знала, что Юрка - это последняя кочка в гибельном болоте её никчёмной жизни, да и на этой кочке она уже стоит на одной ноге - слух о Настёне Лопухиной уже дошел до Карки. Раньше Карка работала подменной дояркой - были хоть какие-то деньги, теперь её отовсюду уволили (кто же сифилитичку до молока допустит?), да и сама она уже физически не могла доить коров. Деньги, оставленные ей Юркой, кончились: кому-то в долг дала без отдачи, часть прогуляла с мнимыми подружками, что-то, возможно, украли те же «подружки» - Карка всегда была равнодушна к деньгам. И сейчас она жила только тем, что через силу ходила в лес - благо это было недалеко, и собирала лисички. Юрка ещё в начале их совместной жизни показал ей мало кому известный овраг, весь усеянный этими грибами. Грибы за полцены принимала продавщица Зинка Мартынова (Пупчиха). Удалось собрать некую сумму. У неё пропал аппетит - ела через силу. Один раз она решилась съездить в райцентр, но в больницу не пошла, посидела рядышком в парке, прошлась по магазинам, несколько раз порывалась зайти в церковь, но тоже не смогла - какая-то сила не позволила ей даже войти в ворота храма. Первый раз из церкви вышли две старухи из её деревни и стали что-то оживленно обсуждать около чугунной калитки. Карки не хотелось показываться им на глаза. Потом она увидела, как храм покинул батюшка, и решила, что и церковь закрылась. Странно, но эта мысль успокоила её, вновь погрузив в духовную слепоту. Она восприняла это как знак и вернулась домой с непонятным свертком. Юрку Карка не бранила и не обижалась на него за его увлечение молоденькой и глупенькой (по рассказам доброжелателей) девицей, пусть любятся, лишь бы немного потерпели, не выгоняли её на улицу. Перед Сычом Карка чувствовала себя виноватой - она отняла у него десять лет жизни, десять лет Юрка нёс свой крест. За такое терпение ему только в ноги нужно поклониться. Слышал ли Юрка об Экзюпери, но ответственность за тех, кого мы к себе приручили, чувствовал. Осень того года мало, что задалась ненастной и ранней - люди еле-еле успели картошку выкопать, так она ещё оказалась на редкость урожайной на всякие неприятные события. С взяткой поймали районного военкома и для всех «больных» призывников назначили перекомиссию. Попал под эту раздачу и младший Пупок. Зинка-продавщица от такой новости с лица спала, начала суетиться, не зная, кому на этот раз дать на лапу. Но потом её немного «обрадовали», сын её хотя и признан годным к строевой службе, но ему положена отсрочка на полгода по случаю положительного теста на реакцию Вассермана. Его прямо с призывной комиссии отправили в кожно-венерологический диспансер, ну а там Пупченка прижали, и он выложил все свои любовные подвиги, и имена, и адреса. Мари