вала у них открытым текстом: - Вам что... заживо сгнить не терпится?! Идиоты, у меня сифилис! Идите, я вам и так в морды плюну, и провалятся ваши носы, чтобы вы их не совали куда не нужно, зато в армию не пойдете. Деревня вновь заговорила о Каркином сифилисе, мужики занервничали. Старший Пупок даже тайком от жены сдал анонимно анализы на реакцию Вассермана, к его великой радости сифилиса у него не оказалось. По поводу популярности Карки среди мужской части населения он в свое время даже вывел целую теорию, не лишенную здравого смысла: «Карка была нужна мужикам для самоутверждения. Вот живёт мужик со своей бабой, живёт по привычке, давно уже нет между ними никакой любви, а есть совместное хозяйство, дети, обязательства. Любовь давно перегорела - быт её завалил, остался лишь супружеский долг. А долг - он и есть долг, его лишь как-нибудь отдать. Вот и получается, что ей не хочется, а ему - не очень-то и нужно. А иная глупая супруга ещё и подколет мужика прилюдно или даже с глазу на глаз, что-де какой ты мужик, если твоего запала на несколько минут хватает, а сама в постели расторопна как египетская мумия. Вот и развивается у него от этих слов комплекс неполноценности, а тут Карка - страстная, горячая, заводится, как юла, в ласках ненасытная. Она ведь даже и водку-то с вином не пила во время секса, чтобы не притуплялись чувства, острота восприятия плотских утех. Вот тебе и сексопатолог, и психолог в одном лице; один сеанс - и полная уверенность в себе, в своих силах, супер-эго, из омега-самца вновь превращаешься в альфа...» Ближе к осени у Карки появилась белая сыпь на ладонях и ступнях, по всему телу увеличились лимфатические узлы, и её роскошные, вьющиеся чёрные волосы стали клоками оставаться на расчёске. Постоянно болела голова, поднималась температура, ощущалась слабость, ломота в суставах. В больницу идти она не хотела - знала, что Юрка - это последняя кочка в гибельном болоте её никчёмной жизни, да и на этой кочке она уже стоит на одной ноге - слух о Настёне Лопухиной уже дошел до Карки. Раньше Карка работала подменной дояркой - были хоть какие-то деньги, теперь её отовсюду уволили (кто же сифилитичку до молока допустит?), да и сама она уже физически не могла доить коров. Деньги, оставленные ей Юркой, кончились: кому-то в долг дала без отдачи, часть прогуляла с мнимыми подружками, что-то, возможно, украли те же «подружки» - Карка всегда была равнодушна к деньгам. И сейчас она жила только тем, что через силу ходила в лес - благо это было недалеко, и собирала лисички. Юрка ещё в начале их совместной жизни показал ей мало кому известный овраг, весь усеянный этими грибами. Грибы за полцены принимала продавщица Зинка Мартынова (Пупчиха). Удалось собрать некую сумму. У неё пропал аппетит - ела через силу. Один раз она решилась съездить в райцентр, но в больницу не пошла, посидела рядышком в парке, прошлась по магазинам, несколько раз порывалась зайти в церковь, но тоже не смогла - какая-то сила не позволила ей даже войти в ворота храма. Первый раз из церкви вышли две старухи из её деревни и стали что-то оживленно обсуждать около чугунной калитки. Карки не хотелось показываться им на глаза. Потом она увидела, как храм покинул батюшка, и решила, что и церковь закрылась. Странно, но эта мысль успокоила её, вновь погрузив в духовную слепоту. Она восприняла это как знак и вернулась домой с непонятным свертком. Юрку Карка не бранила и не обижалась на него за его увлечение молоденькой и глупенькой (по рассказам доброжелателей) девицей, пусть любятся, лишь бы немного потерпели, не выгоняли её на улицу. Перед Сычом Карка чувствовала себя виноватой - она отняла у него десять лет жизни, десять лет Юрка нёс свой крест. За такое терпение ему только в ноги нужно поклониться. Слышал ли Юрка об Экзюпери, но ответственность за тех, кого мы к себе приручили, чувствовал. Осень того года мало, что задалась ненастной и ранней - люди еле-еле успели картошку выкопать, так она ещё оказалась на редкость урожайной на всякие неприятные события. С взяткой поймали районного военкома и для всех «больных» призывников назначили перекомиссию. Попал под эту раздачу и младший Пупок. Зинка-продавщица от такой новости с лица спала, начала суетиться, не зная, кому на этот раз дать на лапу. Но потом её немного «обрадовали», сын её хотя и признан годным к строевой службе, но ему положена отсрочка на полгода по случаю положительного теста на реакцию Вассермана. Его прямо с призывной комиссии отправили в кожно-венерологический диспансер, ну а там Пупченка прижали, и он выложил все свои любовные подвиги, и имена, и адреса. Маринка Вербина только собралась этой осенью выйти замуж за некоего московского бизнесмена-барыгу (у него был свой ломбард), но вместо ЗАГСа попала в челюстно-лицевую больницу со сломанной челюстью. Бизнесмен подался в бега. Вскоре деревня знала о венерических заболеваниях больше, чем о сельском хозяйстве. Вот только Юрка Сыч, скитаясь с ружьем по лесам и болотам, ничего не знал о деревенских новостях. Осеннюю птицу, которая не летела из-за «синих морей в поисках своей любви», он бил без всякого угрызения совести, убитые утки давали повод навестить лишний раз Настёну. Чёрт дернул Сыча именно в этот раз пройти по деревне. - Вот он идёт, падла немая, картавая! Всю деревню со своей б...ю сифилисом заразил, школу собираются закрывать на карантин. До детей теперь добрались. У, мразь поганая! - брошенный Зинкой камень ударил Юрку меж лопаток. Он лишь вздрогнул от боли, повел плечами и ещё сильнее ссутулился, на мгновение остановился, поправил висевшее у него за спиной ружьё и, втянув голову в плечи, пошёл дальше. «Дети, дети... из-за него пострадали дети», - пульсировало у Юрки в висках. Он не видел ни дороги, ни бежавшую за ним по пятам продавщицу Зинку, сыпавшую ему вслед проклятья, ни улицы, ни мелкого дождя, моросившего ему в лицо. Он даже не мог сказать, что это так стучало в ушах: его собственное сердце или хлобыстали болотные сапоги. «Дети, дети... до детей добралась сучка...» - неизменно крутилось в мозгу. Уже в сенях дома он снял с плеча ружьё, переломил его, вынул первые два попавшиеся патрона, загнал в стволы и, защёлкнув их, взвёл курки. Странно, но он и этого не помнил. Не помнил, как потянул входную дверь, как вошёл в горницу, порог которой он не переступал больше полугода. А вот Карку помнил: она сидела за столом худая, бледная, её смуглость куда-то пропала, а чёрные глаза лихорадочно горели. Она показалась Юрке пьяной. Она встала, сделала полшага ему навстречу, и он выстрелил, держа ружье на весу. Выстрелил, не целясь и даже не в неё, по направлению к ней. Хотя, конечно же, в неё. Карку отбросило назад, и она, перелетев через табуретку, упала навзничь. По странному стечению обстоятельств ей досталась именно та пуля, которая когда-то предназначалась для волчицы. Остальные патроны, заряженные пулями, Юрка выложил, оставив лишь два, на всякий случай. И как он мог среди патронов, заряженных утиной дробью, выбрать именно этот, Сыч не знал. Карка попыталась встать, но не смогла - пуля, как и у волка, вошла ей в грудь и вышла между лопаток. Всё один в один. Оставляя на полу кровавый след, она поползла к Юрке. Тот опешил от ужаса из-за того, что совершил, и от вида ползущей к нему умирающей женщины, тянувшей за собой по бледно-жёлтому, давно не крашеному полу тёмно-красную, почти чёрную полосу. Она обняла его ноги, подняла вверх чёрные, печальные, уже угасающие глаза, хотела было что-то сказать, но лишь забулькала кровью. И тогда, осознав свое бессилие, она виновато улыбнулась и, поцеловав его сапог, затихла. Лишь лёгкая дрожь пробежала по её телу. Эту картину видела из окна с улицы Зинка. Она хотела было лично учинить над Каркой самосуд, но немного опоздала и, подходя к дому, услышала выстрел. Юрка осторожно вытащил ноги из Каркиных объятий и, стараясь не наступать на следы крови на полу, подошёл к столу и сел на табурет, облокотившись на ствол ружья. Он смотрел куда-то в пустоту и ничего не видел. Заходить в дом Пупчиха побоялась. Приехавшая через несколько часов милиция застала его в том же положении, второй ствол ружья был заряжен утиной дробью и даже курок взведён. Карку после проведения всех экспертиз решили похоронить за казенный счёт прямо из морга. Единственное, о чём участковый попросил деревенских баб собрать ей, по возможности, какие-нибудь вещи, чтоб не класть в гроб голое тело - человек всё-таки, а не скотина. Вот тогда-то бабы и нашли в гардеробе тот сверток, что Карка купила в райцентре -там была одежда на смерть: новые колготки, нижнее белье, комбинация, носовой платок и дешёвые тапки. А в тот февральский день, когда Сыч ждал в Барсучьих норах волчицу, та была уже за несколько сотен километров от этих мест. Она бежала на север, туда, откуда она и её спутник был родом. Волчица знала, что ей одной не вырастить волчат - нужна волчья стая. Крупная стая. И тогда будут и няньки, и сиделки, и охотники. Волчье братство не бросит её одну. Пока же на её заунывный вой отзывались лишь семейные волчьи пары - им было не до неё. Но время ещё терпело, а она была молода и вынослива. Иногда ночью она заходила в деревни, чтобы наспех перекусить собакой (волчата ещё в утробе требовали свежей