нка Вербина только собралась этой осенью выйти замуж за некоего московского бизнесмена-барыгу (у него был свой ломбард), но вместо ЗАГСа попала в челюстно-лицевую больницу со сломанной челюстью. Бизнесмен подался в бега. Вскоре деревня знала о венерических заболеваниях больше, чем о сельском хозяйстве. Вот только Юрка Сыч, скитаясь с ружьем по лесам и болотам, ничего не знал о деревенских новостях. Осеннюю птицу, которая не летела из-за «синих морей в поисках своей любви», он бил без всякого угрызения совести, убитые утки давали повод навестить лишний раз Настёну. Чёрт дернул Сыча именно в этот раз пройти по деревне. - Вот он идёт, падла немая, картавая! Всю деревню со своей б...ю сифилисом заразил, школу собираются закрывать на карантин. До детей теперь добрались. У, мразь поганая! - брошенный Зинкой камень ударил Юрку меж лопаток. Он лишь вздрогнул от боли, повел плечами и ещё сильнее ссутулился, на мгновение остановился, поправил висевшее у него за спиной ружьё и, втянув голову в плечи, пошёл дальше. «Дети, дети... из-за него пострадали дети», - пульсировало у Юрки в висках. Он не видел ни дороги, ни бежавшую за ним по пятам продавщицу Зинку, сыпавшую ему вслед проклятья, ни улицы, ни мелкого дождя, моросившего ему в лицо. Он даже не мог сказать, что это так стучало в ушах: его собственное сердце или хлобыстали болотные сапоги. «Дети, дети... до детей добралась сучка...» - неизменно крутилось в мозгу. Уже в сенях дома он снял с плеча ружьё, переломил его, вынул первые два попавшиеся патрона, загнал в стволы и, защёлкнув их, взвёл курки. Странно, но он и этого не помнил. Не помнил, как потянул входную дверь, как вошёл в горницу, порог которой он не переступал больше полугода. А вот Карку помнил: она сидела за столом худая, бледная, её смуглость куда-то пропала, а чёрные глаза лихорадочно горели. Она показалась Юрке пьяной. Она встала, сделала полшага ему навстречу, и он выстрелил, держа ружье на весу. Выстрелил, не целясь и даже не в неё, по направлению к ней. Хотя, конечно же, в неё. Карку отбросило назад, и она, перелетев через табуретку, упала навзничь. По странному стечению обстоятельств ей досталась именно та пуля, которая когда-то предназначалась для волчицы. Остальные патроны, заряженные пулями, Юрка выложил, оставив лишь два, на всякий случай. И как он мог среди патронов, заряженных утиной дробью, выбрать именно этот, Сыч не знал. Карка попыталась встать, но не смогла - пуля, как и у волка, вошла ей в грудь и вышла между лопаток. Всё один в один. Оставляя на полу кровавый след, она поползла к Юрке. Тот опешил от ужаса из-за того, что совершил, и от вида ползущей к нему умирающей женщины, тянувшей за собой по бледно-жёлтому, давно не крашеному полу тёмно-красную, почти чёрную полосу. Она обняла его ноги, подняла вверх чёрные, печальные, уже угасающие глаза, хотела было что-то сказать, но лишь забулькала кровью. И тогда, осознав свое бессилие, она виновато улыбнулась и, поцеловав его сапог, затихла. Лишь лёгкая дрожь пробежала по её телу. Эту картину видела из окна с улицы Зинка. Она хотела было лично учинить над Каркой самосуд, но немного опоздала и, подходя к дому, услышала выстрел. Юрка осторожно вытащил ноги из Каркиных объятий и, стараясь не наступать на следы крови на полу, подошёл к столу и сел на табурет, облокотившись на ствол ружья. Он смотрел куда-то в пустоту и ничего не видел. Заходить в дом Пупчиха побоялась. Приехавшая через несколько часов милиция застала его в том же положении, второй ствол ружья был заряжен утиной дробью и даже курок взведён. Карку после проведения всех экспертиз решили похоронить за казенный счёт прямо из морга. Единственное, о чём участковый попросил деревенских баб собрать ей, по возможности, какие-нибудь вещи, чтоб не класть в гроб голое тело - человек всё-таки, а не скотина. Вот тогда-то бабы и нашли в гардеробе тот сверток, что Карка купила в райцентре -там была одежда на смерть: новые колготки, нижнее белье, комбинация, носовой платок и дешёвые тапки. А в тот февральский день, когда Сыч ждал в Барсучьих норах волчицу, та была уже за несколько сотен километров от этих мест. Она бежала на север, туда, откуда она и её спутник был родом. Волчица знала, что ей одной не вырастить волчат - нужна волчья стая. Крупная стая. И тогда будут и няньки, и сиделки, и охотники. Волчье братство не бросит её одну. Пока же на её заунывный вой отзывались лишь семейные волчьи пары - им было не до неё. Но время ещё терпело, а она была молода и вынослива. Иногда ночью она заходила в деревни, чтобы наспех перекусить собакой (волчата ещё в утробе требовали свежей крови), и снова пускалась в путь. У неё был план: когда её дети вырастут, а они наверняка унаследуют силу и мудрость своего отца - один из них непременно рано или поздно возглавит волчью стаю, и вот тогда она на правах «вдовствующей императрицы» и проведёт их - своих потомков - детей и внуков по местам волчьей славы героического их предка. А может, и не проведёт? Все эти войны не сулят ничего хорошего: ни людям, ни волкам. Возможно, она просто поведает кому-то, что знает прекрасное место - настоящий волчий рай и что за этот секрет её любимый поплатился жизнью. Там можно прекрасно жить, но главное - от людей нужно держаться подальше. Настёна тоже знала, что делать, а тут и знать было нечего: ждать, возить Юрке передачки, подбадривать, поддерживать, любить и ждать. Странно, но никто из домашних её не отговаривал, Юрку в семье Лопухиных успели полюбить. Ни Сыч, ни Настёна в своей любви друг к другу не сомневались. А любовь, спаянную кровью, наверное, можно назвать волчьей...