тра три нужно было прыгать. Волчица перепрыгнула, а ему ляжку прострелили. Он ей и говорит: «Беги, моя голубка, спасайся! Тебе ещё наших детей растить нужно. Не поминай меня лихом. Приму я лютую смерть за нашу любовь». - Что, так и сказал? - попытался кто-то съязвить в толпе, но всегда спокойный и равнодушный к насмешкам Юрка взрывается: - Смейтесь, смейтесь, сюки! Досмеётесь! Вот ощенится она весной, а через год только пух от вашей скотины полетит. Леса у нас не маленькие - есть, где затаиться. А он за свою любовь героическую смерть принял: сам на собак бросился. А что он может сделать, с такой челюстью? Но собак он тормознул - не дал им прыгнуть за волчицей. Юрка Сыч говорил сбивчиво и вдохновенно. Прилив вдохновения путал его мысли, но, тем не менее, из его путаного, сбивчивого рассказа вырисовывалась четкая картина. Волки бежали к реке. Обрывистый, крутой берег давал возможность разогнаться перед прыжком. Волчица прыгала первая и чуть было не утонула; под её задними лапами обломился огромный кусок серого, ноздреватого льда. На брюхе она выползла на льдину. Ей повезло, иначе мощное течение реки увлекло бы её под лёд. Волк на мгновение остановился. Это промедление было нужно для того, чтобы дать волчице сгруппироваться перед прыжком. В этот миг его и зацепила пуля. Он по инерции спустился вниз, но понял, что ему не перепрыгнуть полынью. Волчица в нерешительности металась по льду. Волк резко осадил перед самой водой и, осознав всю безвыходность своего положения, и чтобы не провоцировать волчицу на роковой, опрометчивый поступок, развернулся и бросился на собак. Единственное, чем он мог им досадить, - это сбить двух-трёх с ног мощной грудью. И когда собаки поняли, что волк-калека не представляет для них никакой угрозы, бросились на него. В гигантском живом клубке замелькали собачьи морды и лапы. Серый мартовский наст окропился волчьей кровью. Но дело было сделано: волк выиграл время - волчица была спасена. Теперь можно было и умереть достойно. Волк каким-то непонятным образом перекувыркнулся через голову, разбросал собак и бросился на «Буран». Он облегчил охотникам задачу: до этого они не решались стрелять в эту кучу-малу из-за боязни попасть в собак. Теперь стрелять было можно. Последний раз спружинили мускулистые волчьи лапы, мелькнули перед глазами лес и хмурое мартовское небо. И кто бы что ни говорил, он сам сделал свой выбор и ни о чём теперь не жалел и ни в чём не раскаивался. Волчица наблюдала за этим уже с другого берега. Пули поднимали снежную пыль возле её лап, и, увёртываясь от них, она прыгала по сторонам, переступала с ноги на ногу, но почему-то не убегала. И одному только Богу известно, что творилось в её душе. Из толпы выходит подвыпившая Карка, с желтым, словно восковым лицом, вся в каких-то фурункулах (поговаривают, что у неё сифилис) и тянет Сыча за рукав: - Пойдем, сейчас и у нас с тобой любовь будет! - Уйди, сюка! - вырывается Юрка. - Сейчас как дам прикладом промеж глаз - и ляжешь тут рядом с волком! Ему наливают ещё стакан водки, он выпивает и, вдруг, к удивлению всех, начинает навзрыд плакать. Сам стыдясь этих слез, он садится на корточки возле убитого волка и закрывает лицо полой халата. Мертвый волк с широко растворенной пастью и вывалившимся наружу алым языком, словно беззвучно хохочет над Юркиным горем. Пуля от карабина вошла точно в грудь и вышла со спины между лопатками, по траектории полета пули было понятно, что стреляли снизу вверх. Смерть застала его в прыжке. Юрку уже больше никто ни о чём не спрашивал, глядя на него и на Карку, всем и без того всё ясно: Юрка позавидовал волчьей любви. Размазывая кулаком крупные, как градины, пьяные слезы по обветренному лицу, Юрка выглядел смешно и нелепо. Какой он охотник? Вон они, охотники: в унтах, в меховых «пилотах», в белых комбинезонах, карабины у них с оптическими прицелами, румяные, здоровые, в каждом по центнеру веса - сытые, ухоженные. А Юрка - такого соплёй перешибёшь: в стоптанных, прожженных у костра валенках, в этом смешном халате, с проволокой вместо пуговиц, вооруженный старенькой двустволкой - какой же это охотник? Горе, а не охотник! Охотники не плачут, а этот распустил нюни. Городские, настоящие охотники усмехались в усы, к ним инстинктивно льнули деревенские бабы, а Юрка безутешно плакал. Сегодня он отомстил за съеденного бычка, но смерть его обидчика не принесла ему удовлетворения и место обиды в душе теперь заняла странная, непонятная тоска, пронзительная, как волчий вой, и гнетущая, как могильный камень. Юрку мучили сомненья: что-то он сделал не так, не то, опрометчиво, не по совести, и этого уже нельзя было поправить, переиграть, но что именно - Юрка не знал. Пока не знал...