Потом бегло перекрестила и села в лодку, а он и не знал, как на это ответить. И вновь пришлось убедить себя, что никакой он не романтик, а вольный суровый охотник, добытчик. Добытчик! Добыл себе, дурак, от родного дома старый амбар и теперь живет в нём. Амбар, правда, добротный, кирпичный, с двухскатной крышей, с потолком, с полом. Стены в три кирпича. У иных в деревне дома хуже, но все одно - постройка для хозяйственных нужд, а не для жилья. Деревенские жители рассудили это так, что Юрке вожжа под хвост попала, и зачудил он пуще прежнего, уйдя из дома после трагикомической истории с волком. Затем и вовсе стал резать и распродавать скотину: кого мясом, кого живьем. Вот не дурак ли, отдать за бесценок корову, которая со дня на день должна отелиться, прокормив её почти всю зиму? Сцена, конечно, была не для слабонервных зрителей. Корова жалобно мычала и вырывалась из чужих рук, не понимая, в чем она виновата, за что её выгнали на мороз из родного хлева? Разве не она давала по ведру жирного молока, приходила домой сама из стада, исправно телилась и даже тот бычок, из-за которого начался весь сыр-бор был её сыном. А что не уберегли его, так разве это её вина? Сыч же, стараясь придать своему лицу самое грозное выражение, пряча от народа слезы, сек её кнутом и гнал с глаз долой, как прокаженную. Корову Сыч продал в другую деревню, но весь май она убегала из чужого стада и приходила на свой старый двор, и Юрка вновь лупил её кнутом, но делал это с таким видом, как будто сёк самого себя, чувствовал, как у него на душе рикошетом вздуваются кровавые рубцы от тех ударов. Вырученные деньги за скотину Сыч поделил с Каркой поровну, свои положил на сберкнижку, а что со своей половиной станет делать его беспутная сожительница - его уже не касалось. Но верилось втайне, что подастся она куда-нибудь с деньгами, приживется ещё у кого-нибудь или вовсе сгинет, развязав ему руки. Карка же верила, что Юрка, в конце концов, перебесится и остепенится и вновь станет тихим и покладистым, тем самым незлобивым мужичком, к которому она привыкла. Ведь жили же тихо, мирно, и на` тебе: принесли черти ту волчью парочку, из-за них вся жизнь наперекосяк пошла. Как вновь вернуть Юрку в дом, Карка не знала, и никто не знал, а хоть бы и знали, не сказали - чужая она тут всем была, приблудная. Никто её больше, кроме Юрки, не пожалеет, никому она не нужна. Это ж надо так опостылеть человеку, что из-за неё он среди зимы перебрался из дома жить в амбар. Перенёс туда ржавую буржуйку из сарая, обложил её кирпичом, чтобы не так быстро остывала, сколотил деревянный щиток под кровать, что-то там стряпал на электрической плитке, утеплял входную дверь, выводил в единственное в амбаре маленькое оконце печную трубу. Что и кому он хотел доказать - непонятно. Чудак человек. Вот и сейчас Юрка лежал на своей импровизированной кровати и смотрел в маленькое окошко под потолком, а там был виден лишь квадрат неба с пышным кучевым облаком. На дворе уже стоял июль месяц, и труба буржуйки была снесена обратно в сарай. Странно, вот если смотреть на небо целиком, то такого не увидишь, рассеется взгляд и выхватит массу ненужного, а это окошко с куском неба - как капля воды под микроскопом. Если приподнять голову чуть повыше, то виден будет электрический провод и парящий в небе ястреб. Ястреб отчего-то стремился застыть именно в этой точке, на мгновение замирал, но порыв ветра сносил его в сторону. Хищник на несколько минут пропадал из вида, потом возвращался и вновь замирал в заветной точке, расправив крылья, чувствовалось, что птица во что бы то ни стало пытается схватиться именно за этот кусок неба, но ветер опять сдувал её. «Что же такое он увидел?» - недоумевал Юрка. Страсть как было любопытно, но вставать с лежака не хотелось, он только к обеду вернулся с рыбалки и очень устал, но это открытие с окном взбодрило его, и дремота улетучилась. Тут ветер затеял с Юркой игру и стал лепить из облака всякие фигуры, только успевай угадывать. Вот огромный медведь, а в передних лапах у него бочонок меда. Легкое дуновение - и морда медведя вдруг расплющилась, скулы расширились, уши оттопырились, косолапые лапы удлинились, и появился длинный гибкий хвост, а вместо бочонка с медом - кувшин. Ба! Да это же мартышка за водой пришла! Обезьяна поставила свой кувшин под небесный родник, и через секунду вода из него потекла через край. Ветер скомкал облако и растянул его в разные стороны, и вот уже появилась скачущая лошадь с разметанной гривой. Потом, словно ножницами, он остриг лошади гриву и пятерней вертикально стал наносить полосы на бока - зебра. Сделал зебру более приземистой, убрал полосы, видоизменил морду, приделал рог - и вот уже грозный атакующий врага носорог. Юрка, как ребенок, хохотал над своим открытием, и жаль было, что никто, кроме него, этого не видел. И ведь расскажи кому - на смех поднимут. Скажут, мужику тридцать пять лет, баба у него - шалава, сам живет в амбаре и всё в игрушки играет, облака разгадывает. А вот студенты-романтики, те бы, наверное, Юрку поняли. Были студенты, да уплыли на днях на своих лодках. Теперь до следующего года. А этот год для Сыча выдался хуже не придумаешь, чуть было с ума не сошел. Всюду ему стала мерещиться уцелевшая волчица. Сам себя накрутил разными глупыми фантазиями. На следующий после охоты на волков день Сыч зачем-то поехал на речку, чтобы посмотреть следы волчицы. Перебраться на ту сторону реки долго не удавалось - лёд уже начал отходить от берега, вот и пришлось с лесиной (с четырехметровой березовой жердью) в руках сделать крюк километров в пять вверх по течению. Шел по льду на лыжах с опаской, держа наперевес лесину на случай, если провалится под лёд. Можно было, конечно, для страховки использовать и «кошку», была у его отца такая, специально сваренная из арматуры, она надежней и легче, но «умная мысля приходит опосля». Ничего, перебрался и с лесиной. В поле снег уже подтаял и немного осел, следы волчицы можно было разглядеть только в тех местах, где она прыгала, уворачиваясь от пуль, и массой своего тела пробивала наст. Черт, мистика какая-то, как такое вообще возможно? Но, тем не менее, так оно и было. Сыч рассматривал срезанные пулями стебли сухого осота и чернобыльника. Казалось, что волчица видела, как в неё летят пули, и опережала их на мгновение, и так, наверное, в течение получаса, пока самим охотникам не надоело переводить на неё патроны. Крови на снегу не было - значит, не зацепило, не ранило. Юрка пошёл за ней. Следы волчицы то пропадали, то снова появлялись, по мере того как наст сменялся рыхлым снегом, он скорее угадывал их, чем читал. Волчица куда-то шла, куда - Сыч не мог понять, явно всё дальше и дальше от деревни. Зашла в заросший кустарником овраг, полежала под кустом черемухи, наверное, пару часов, за которые под её животом успел подтаять снег и подернуться затем ледяной коркой, в которую вмерзли несколько волоском серой шерсти, и вновь двинулась в путь. Казалась, что она и сама не знала, куда идет, лишь бы куда-нибудь подальше от этого проклятого места, где она потеряла своего единственного друга, свою любовь. Преследовать её было бессмысленно. Сыч вернулся домой, но не успокоился. Никак он не мог поверить, что волчица спустит ему свою обиду. Для неё он теперь - кровный враг, и один из них должен умереть. Самое ужасное в волчьей истории было то, что Юрка не знал, какую месть готовит ему волчица, где и когда она призовет его к ответу. Каждый день он обходил дом, сад, забирался на возвышенности, разные пригорки, осматривал кусты, откуда за ним могла наблюдать овдовевшая по его вине волчица, но ничего не находил, что пугало горе-охотника ещё больше. Лежа в своем амбаре, завывание ветра в трубе буржуйки он уже воспринимал как надрывный вой-плач несчастного зверя, и только собака, спокойно спавшая возле двери на старой телогрейке, немного успокаивала его. Прошла неделя, другая, и однажды ночью Юрку вдруг осенила мысль, почему волки не хотели уходить из этого места: они где-то присмотрели себе надежное логово, куда не сможет забраться человек и где они вырастят своё потомство. Черт! Юрка же знал это место - это Барсучьи норы. Километров пять с каждой стороны лесного оврага - непролазные джунгли сорного леса, преимущественно орешника, через который нет хода ни конному, ни пешему. Он был ещё пацаном, когда отец показывал ему это место и водил его туда по кабаньей тропе. Сохранилась ли эта тропа и где она - Юрка не помнил. Из деревни Юрка вышел на лыжах затемно. Кабанью тропу не нашел - возможно, зверье туда ходит только летом и то в самую сильную засуху - в овраге речной родник. Попробовал было пробраться так, но куда там - через сто метров выбился из сил: деревья, как щупальца гигантского спрута, хватали его за ноги, за лыжи, за ружье, за шиворот, брали за грудки, ветки секли по лицу, словно специально пытались унизить, обессилить, обезоружить. Прыгни сейчас на него из кустов орешника волчица - он бы ничего не смог с ней сделать. Еле-еле выбрался на лесную поляну. Но Сыч был упертым малым - он все равно бы попал на место, пусть даже для этого ему пришлось бы вырубить просеку в несколько километров. Стал вновь кружить по лесу, и ему повезло: нашел старые лосиные следы. Но лось забрался в дебри недал