приземистой, убрал полосы, видоизменил морду, приделал рог - и вот уже грозный атакующий врага носорог. Юрка, как ребенок, хохотал над своим открытием, и жаль было, что никто, кроме него, этого не видел. И ведь расскажи кому - на смех поднимут. Скажут, мужику тридцать пять лет, баба у него - шалава, сам живет в амбаре и всё в игрушки играет, облака разгадывает. А вот студенты-романтики, те бы, наверное, Юрку поняли. Были студенты, да уплыли на днях на своих лодках. Теперь до следующего года. А этот год для Сыча выдался хуже не придумаешь, чуть было с ума не сошел. Всюду ему стала мерещиться уцелевшая волчица. Сам себя накрутил разными глупыми фантазиями. На следующий после охоты на волков день Сыч зачем-то поехал на речку, чтобы посмотреть следы волчицы. Перебраться на ту сторону реки долго не удавалось - лёд уже начал отходить от берега, вот и пришлось с лесиной (с четырехметровой березовой жердью) в руках сделать крюк километров в пять вверх по течению. Шел по льду на лыжах с опаской, держа наперевес лесину на случай, если провалится под лёд. Можно было, конечно, для страховки использовать и «кошку», была у его отца такая, специально сваренная из арматуры, она надежней и легче, но «умная мысля приходит опосля». Ничего, перебрался и с лесиной. В поле снег уже подтаял и немного осел, следы волчицы можно было разглядеть только в тех местах, где она прыгала, уворачиваясь от пуль, и массой своего тела пробивала наст. Черт, мистика какая-то, как такое вообще возможно? Но, тем не менее, так оно и было. Сыч рассматривал срезанные пулями стебли сухого осота и чернобыльника. Казалось, что волчица видела, как в неё летят пули, и опережала их на мгновение, и так, наверное, в течение получаса, пока самим охотникам не надоело переводить на неё патроны. Крови на снегу не было - значит, не зацепило, не ранило. Юрка пошёл за ней. Следы волчицы то пропадали, то снова появлялись, по мере того как наст сменялся рыхлым снегом, он скорее угадывал их, чем читал. Волчица куда-то шла, куда - Сыч не мог понять, явно всё дальше и дальше от деревни. Зашла в заросший кустарником овраг, полежала под кустом черемухи, наверное, пару часов, за которые под её животом успел подтаять снег и подернуться затем ледяной коркой, в которую вмерзли несколько волоском серой шерсти, и вновь двинулась в путь. Казалась, что она и сама не знала, куда идет, лишь бы куда-нибудь подальше от этого проклятого места, где она потеряла своего единственного друга, свою любовь. Преследовать её было бессмысленно. Сыч вернулся домой, но не успокоился. Никак он не мог поверить, что волчица спустит ему свою обиду. Для неё он теперь - кровный враг, и один из них должен умереть. Самое ужасное в волчьей истории было то, что Юрка не знал, какую месть готовит ему волчица, где и когда она призовет его к ответу. Каждый день он обходил дом, сад, забирался на возвышенности, разные пригорки, осматривал кусты, откуда за ним могла наблюдать овдовевшая по его вине волчица, но ничего не находил, что пугало горе-охотника ещё больше. Лежа в своем амбаре, завывание ветра в трубе буржуйки он уже воспринимал как надрывный вой-плач несчастного зверя, и только собака, спокойно спавшая возле двери на старой телогрейке, немного успокаивала его. Прошла неделя, другая, и однажды ночью Юрку вдруг осенила мысль, почему волки не хотели уходить из этого места: они где-то присмотрели себе надежное логово, куда не сможет забраться человек и где они вырастят своё потомство. Черт! Юрка же знал это место - это Барсучьи норы. Километров пять с каждой стороны лесного оврага - непролазные джунгли сорного леса, преимущественно орешника, через который нет хода ни конному, ни пешему. Он был ещё пацаном, когда отец показывал ему это место и водил его туда по кабаньей тропе. Сохранилась ли эта тропа и где она - Юрка не помнил. Из деревни Юрка вышел на лыжах затемно. Кабанью тропу не нашел - возможно, зверье туда ходит только летом и то в самую сильную засуху - в овраге речной родник. Попробовал было пробраться так, но куда там - через сто метров выбился из сил: деревья, как щупальца гигантского спрута, хватали его за ноги, за лыжи, за ружье, за шиворот, брали за грудки, ветки секли по лицу, словно специально пытались унизить, обессилить, обезоружить. Прыгни сейчас на него из кустов орешника волчица - он бы ничего не смог с ней сделать. Еле-еле выбрался на лесную поляну. Но Сыч был упертым малым - он все равно бы попал на место, пусть даже для этого ему пришлось бы вырубить просеку в несколько километров. Стал вновь кружить по лесу, и ему повезло: нашел старые лосиные следы. Но лось забрался в дебри недалеко и ненадолго, поел веточек молоденькой осинки и, сделав полукруг, вышел. Глупый лось - будь здесь волки, его песенка была бы спета. Тут достаточно и парочки волков, чтобы его завалить. Волки, то и дело имитирующие атаку, загнали бы его в самые дебри, где он, зацепившись рогами, сам бы подставил им своё горло. Кстати, не при таких ли обстоятельствах волку и сломали челюсть? Копыто лося - страшное оружие. Однако «глупый лось» вывел Юрку на кабанью тропу. Оказывается, в этих ореховых и осиново-березовых джунглях были свои пути-дорожки, сокрытые от постороннего глаза. Так, перескакивая с тропы на тропу, уже ближе к вечеру усталый и голодный Юрка вышел к лесному оврагу. Его догадка подтвердилась: одна из барсучьих нор была заметно расширена, и на мерзлой глине остался чёткий отпечаток волчьей лапы. А вот и ещё, возле родника, волки так близко стояли друг к другу, словно разговаривали или целовались. Следы, конечно, были старые, но Юрка бы их узнал из тысячи. Вот и разгадка: волки не хотели «засветить» своё заветное место - потому и бегали кругами по округе. Хотя, останься они здесь, никто бы их не взял, даже с вертолетов. Место и впрямь было уникальное - лучше и придумать нельзя. Все под боком: и вода, и кормовая база. Одними барсуками можно кормиться, не говоря уже о кабанах и лосях. Это волчий рай, вот почему парочка так берегла его и сделала всё возможное, чтобы люди о нём не узнали, и эта тайна стоила волку жизни. Чем больше Сыч узнавал этих зверей, тем большим уважением он к ним проникался и тем тяжелее ложилась на сердце вина перед ними. А впереди предстояло провести целую ночь - ночь, полную страхов, сомнений, раскаянья. Типичный охотничий костер из трех сосновых или еловых брёвен - Юрка сооружать не стал: ни пилы, ни топора у него не было, да и прогорел бы он до утра. Нашёл в овраге два заметенных снегом поваленных бурей дерева, сырых, неподъёмных, с полуистлевшими сучьями и еле дотащил волоком их до своей стоянки. «Ничего, - успокаивал себя Сыч, - переночую как-нибудь и, если волчица здесь, она обязательно придёт со мной повидаться. Должен же в этой истории хоть какой-то конец быть». Он сел с подветренной стороны оврага на кусок овчины, который постоянно носил с собой в рюкзаке, спиной к глиняной стене, чтобы волчица не подкралась сзади, а впереди его защищал от неё костёр. Набрал про запас сухого хвороста, вдруг понадобиться усилить пламя или бросаться в зверя головешками. У Юркиного костра был один недостаток - нельзя спать, нужно постоянно потихоньку подвигать к центру сложенные крест-накрест бревна, иначе потухнет, зато гореть он будет долго. Пламя будет как бы потихоньку слизывать древесину, до утра должно хватить. Сколько таких ночей провел Юрка в лесу не считано, но именно среди деревьев и зверья он чувствовал себя человеком. Читая иногда в журналах про какую-нибудь Агафью Лыкову, он завидовал таким людям, ведь это же прекрасно, когда нет над тобой никого, кроме Господа Бога: ни суеты, ни беготни, ни мирской власти, ни поповской. Он устал быть деревенским Иванушкой-дурачком из сказок, того хоть, в конце концов, после всех мытарств и насмешек ждала награда - царская дочь и полцарства в придачу, а что ждало его - Сыча? Ничего хорошего - несчастная Карка, как камень, тянула его на дно. Жалко её было, дуру, искренне жаль, ведь, если разобраться, то человек она неплохой: и добрая, и ласковая, из дома последний кусок хлеба вынесет, отдаст первому встречному бродяге, нужно будет - и своей грудью закроет Сыча от пули, но как исправить её нравственное уродство - Юрка не знал. Карка была первой и единственной женщиной, которая подарила Юрке физическую близость. Наверное, просто хотела его отблагодарить за то, что он дал ей приют и отнесся к ней по-человечески: кормил, лечил, прикладывая к синякам на разбитом лице компрессы бодяги, даже купил ей одежду, а её старую, греховную, брезгливо сжег в печке. Вот если бы можно было так же вот сжечь в огне её прежнюю жизнь, как эти пропитанные насквозь развратом тряпки, а взамен получить новую жизнь - чистенькую, с этикеточкой, пахнущую целомудренной свежестью! Но ужас-то состоял именно в том, что не видела себя Карка в той другой, правильной жизни. Информацию о себе Карка выдавала Юрке порционно, и то всегда спьяну. Странно, но Сыч был единственным человеком, кого она стыдилась. Она и соблазнила его, робко, неуверенно, боясь, что он оттолкнёт, но Юрка поплыл от одного её прикосновения. Как будто хмель ударил ему в голову, и в нем произошла подмена сознания, он перестал соображать, и понесло его сладкое и теплое течение в такие дали, о которых он и мечтать не