Эльф фыркнул.
- Как мне найти королеву? – Раэн посерьезнела. – Нужно же что-то делать с этими фигурками.
- Я не знаю, - помрачнел Эллар. – Она появляется лишь тогда, когда сама считает нужным.
- Тогда попробуем найти другого мага. Нельзя же оставить их вот так.
- Может, займемся этим после твоего возвращения?
- А ты считаешь, что я вернусь? – невесело усмехнулась Раэн. – Я понятия не имею, что мне скажут драконы, и скажут ли вообще. Может, испепелят на месте или сбросят в море с высоты. Откуда нам знать?
- С этим не поспоришь, - согласился Эллар.
- Утром отправимся на поиски колдуна, - предложила Раэн. – Заодно расспросим купцов в таверне, не видели ли они по пути Фьори и Ганса с Гретой.
- Корабль не будет ждать вечно, - напомнил Эллар.
- Тебе так не терпится скормить меня драконам? – разозлилась княжна.
- Кто кого сожрет на Иэлии – большой вопрос, - хмыкнул эльф.
- Эльфы и чувство юмора – вещи несовместимые, так что не пытайся шутить, у тебя плохо выходит, - парировала Раэн.
Эллар вдруг посмотрел ей в глаза, слегка улыбнулся, и едва слышно сказал:
- Ты дорога мне, Раэн.
- Скажи, что мне это послышалось, - Раэн уставилась на эльфа, как будто у того вдруг выросли за спиной ангельские крылья.
- Послышалось, - буркнул Эллар, отвернувшись.
На перила балкона села серо-белая чайка с мелкой рыбешкой в клюве. Покосившись круглым глазом на дымящуюся трубку, чайка взмахнула крыльями, и была такова.
На серое море опускалась ночь.
***
Фьори окинул взглядом зал и, как всегда перед выступлением, настроил лютню. Ярл Хьялскогга сидел у очага на застеленном шкурами стуле, поодаль - три жены ярла и четверо его сыновей. Бард подивился, как в таком просвещенном городе-порте все еще сохранились древние патриархальные обычаи островных жителей. Наверняка у элеронского князя не хватает ни сил, ни желания перекраивать самую северную точку княжества на свой лад.
Жены ярла, слишком похожие друг на друга потомки ледяных богинь, радовали глаз своей холодной красотой. Фьори поклонился, провел пальцами по струнам. Перед выступлением он всеми силами заглушал способность слышать чужие мысли – невзначай чья-то глупая или злая мысль собьет его с толку, и выступление уже не будет таким хорошим. Поэтому сейчас Фьори не слышал никого и ничего вокруг, кроме нежного звона струн черной лютни.
Северный ветер, солнце и свет.
Не приходи, меня больше нет.
Я там, у реки,
Мои сапоги
Омывает волной.
Уже не узнать мундир и лица.
Я знал, что и в смерти пройду до конца.
Мы плату свою
Стяжали в строю
Монетой стальной…
Начинался проигрыш, и бард все же решил подслушать мысли ярла.
«А он хорош, не то что наши скальды, - думал ярл, хотя его лицо не выражало ровным счетом ничего. – К тому же, уроженец Хьялскогга. Нужно бы предложить ему остаться здесь навсегда».
«Совсем не похож на северянина», - думала первая жена ярла, глядя на барда из-под опущенных белесых ресниц.
«После выступления ярл будет в хорошем настроении, - думала вторая жена. – Нужно попросить его о новом платье».
«Слишком грустные песни у этого барда, - думала третья жена, совсем еще молодая, татуированная воительница с Островов, дочь островного князя. – Воины не поют о смерти с грустью. О смерти поют с радостью».
Ты не узнаешь, как пела стрела,
Как она с хрустом в сердце вошла.
Ты не приходи.
Утихнут дожди,
Наступит весна.
Фьори поклонился, выслушивая аплодисменты зала. Даже ярл несколько раз лениво хлопнул в ладоши. Гул мыслей нарастал. Среди прочих проскользнула мысль кухарки о том, что рыба не дочищена; мысль конюха о неподкованном коне; мысль юного воина о пышногрудой невесте; мысль старого воеводы о большом кубке сидра. Внезапно кто-то из присутствующих назвал барда по имени.