Он выскочил из травы и сиганул, как ему казалось, в сторону деревни. Напоследок он лишь бросил взгляд на поляну, где весь в крови и с невнятным восхищением на лице Мопс с ремесленным усердием душил одну из тварей прикладом ружья, пока другие монстры, прижатые к земле, увлеченно старались отгрызть его нижние конечности, но лишь ломали хрупкие зубы о резину высоких сапог. До этого важно восседающее над трупом Костлявого существо, теперь, оставив трапезу, бросилось вслед за Федей размашистым галопом, но отчаявшийся от страха человек семенил ногами так скоро, а раненное животное столь ослабло от кровопотери, что скоро отстало, а затем и вовсе с хрустом свалилось в какую-то яму и там же затихло.
Хвостов же не переставал бежать даже когда полностью выдохся. Однако как бы он не старался, а попытка ретироваться из леса скоро кончилась тем, что, попав одной ногой меж двух упавших стволов, он споткнулся и рухнул сальным телом на землю, ударившись головой о выпирающий из земли узловатый корень. Упитанные светлячки роем потекли из глаз, и Федя, кажется, даже на секунду потерял сознание, но когда очнулся и стал подниматься, вдруг понял, что фонарь, который он до этого держал в руках, от удара улетел куда-то в сторону. Найти его не составило труда, но увиденное окончательно добило журналиста. Стекло было разбито, и теперь лампа постепенно угасала.
Только мрак кругом окончательно сгустился, как издали послышались рваные отголоски предсмертного визга. Кто-то протяжно кричал, срывая связки, и голос его дрожал, слабея с каждой секундой, пока и вовсе не затих. Хвостов не мог точно сказать принадлежал ли голос человеку или зверю, но звук тот был инородным, новым для его ушей и оттого пробирающим до самой тушенки. Через секунду тайга захлебнулась тишиной, и одновременно с этим в душе человека умерла крохотная надежда вернуться домой.
Не наблюдая дороги, Федя двинул в противоположную звукам сторону. Сперва он шел через черное марево на ощупь, пугливо переставляя ноги, но когда осознал, что продвигается чересчур медленно, понял что его вот-вот нагонят, то совершенно обезумел и с утробным рыком кинулся вперед, попеременно натыкаясь лицом на ветви и цепляясь конечностями за острые корни и кусты. Он не имел ориентиров, он бесконечно кружил меж сосен, когда вдруг, уже совсем измотанный и смирившийся с тяжким роком судьбы, ощутил, будто перед ним разверзся неведомый тоннель, но то было не что-то материальное, а лишь странное чувство, которое, щекоча потроха в животе, будто бы указывало путь к выходу, и вот когда человек поверил этому чувству, да пошел вперед, то идти стало так легко, и не встречал он на своем пути ни колких ветвей, ни бурелома, ни глубоких ям, что зашагал, не сворачивая, прямо, касаясь перстами шершавой коры деревьев, пока не добрался до лесной опушки, откуда уже виднелась зябкая деревня, задремавшая похмельным сном.
Хвостов побитой собакой побежал с опушки вниз — к деревне. На фоне пурпурного неба, только-только зачинался рассвет, его крохотная тень дергалась в быстром пуганном танце. Человек уж несся по высокой траве не столько физическими силами, а сколько надрывами сухожилий, спотыкаясь от каждого нелепого шороха, и все время ощущая, как спину его дырявят тысячи прозорливых глаз, глядящих на него прямиком из кровожадной чащи. Там, в глубине сосенок, черные птицы ломали пустые глаза о его затылок и неслышно говорили о смерти. Тайга тяжело стонала и распускала пахучие смолы. Так природа желала плоти, ведь были голодны её дети, которые все требовали и требовали от порочной матери новой пищи, а та никак не могла их насытить и оттого страдала сама, но никак не решалась умертвить безобразный выводок. В дебрях лесных зарослей уже переходили во власть червей тела убиенных, но и этого было мало, потому лесная нечисть старалась дотянуться до убегающего журналиста невидимыми пальцами, но когда ей это почти удалось, он хлопнул дверью и запрятался в бревенчатой коробке дома. Несколько долгих минут ничего не происходило, но затем из дверного проема вновь показался этот человек и с чемоданом в руках бросился через поля к деревне.