Потерявший всякую надежду, весь крестьянский люд, ныне живущий и уже давно забытый, зарывался в уютную могилу и одновременно при помощи огневой водицы погружался внутрь себя. Там в глубине человеческой души, изрядно покопавшись, он наконец находил какую-то абсурдную страшную истину, которая сперва давала упокоение, но потом начинала мучить так, что лучше бы простой люд никогда не узнавал её, а узнав, тут же забыл ту правду навеки. Но, согласившись молчать и не говорить о ней потомкам, народ скоро обнаруживал, что кто-то другой, уже из молодых, заново откопал сей ужас в своей душе, притронулся к его животрепещущему телу и теперь излагает его суть в чужие жадные уши. Так шло испокон веков, и не было этой страшной круговерти конца и края.
Вдруг осознав все это и будучи не в силах более находиться в столь уродливом месте, журналист, путая ноги, с жалобным криком рванулся прочь из деревни, а вслед ему еще долго не унимался пьяный хохот старосты, и это сардоническое прысканье было один в один похоже на предсмертный смех Костлявого. Признаться честно, теперь все для Феди напоминало кровавый гогот в ночном лесу. Вот и трава под ногой захихикала, когда он примял её, продираясь сквозь заросший участок, а вот с протяжным свистом гоготнула усталая калитка, когда он вышел на большую улицу, а вот черные от времени избы закачались и заухали, и вот уж из них показались опухшие морды местных жителей, которые также оказались озарены благодатной улыбкой и пошлым безумным смехом.
Сопровождаемый взглядами журналист заструился вниз по улице к дороге, ведущей в город. За спиной теперь издавала дикие крики счастья вся деревня целиком. Расположенная на холме она порой будто бы резко вздымалась вверх, и тогда по округе разносился язвительный гул, а потом деревенька вдруг успокаивалась и плавно ложилась вниз, но только затем, чтобы через секунду снова повторить это странное действо. Земля тоже издевалась над человеком и иной раз уходила из под ног, тогда Федя болезненно падал. Лежа на земле, он брыкался и крутился в лихорадочном спазме, вспарывая лицо и руки об острую дорожную щебенку, а потом с трудом все же отрывался от земной тверди и снова молотил ногами по единственной ведущей из деревни дороге. Ели по обе стороны от проселочной дороги смотрели надменно. Весь мир обезумел и человек вместе с ним.
Так обезумевший все бежал и бежал, силясь перебороть короткими ножками вечное расстояние, но то расстояние никак не кончалось, а простиралось на всю широту взгляда бесконечной лентой гравийки, которая скакала по сопкам вверх и вниз, вверх и вниз, укачивая до сумасшествия, до блевоты.
Разум человека порастал туманом. То ли деревья, мелькающие на периферии взгляда, водили хоровод и приглашали спрыгнуть с ума, то ли дорога была утомительна и груба к подошвам ступней, но только в один момент Федя укачался в этой необычайной колыбели, в этом обреченном бегстве и стал бредить, что вот он уже шествует по иностранному бульвару, едет в вагоне по железной дороге, что ведет неясно куда, но обязательно куда-то наружу, летит в самолете, и кондиционер обдувает ему лицо свежим воздухом, на худой конец он томится в затхлых внутренностях океанского лайнера, но главное, что он уже очень далеко от этих заболоченных смрадных мест. И в этом далёко он снова идет, чтобы только не приблизиться больше никогда к душным до одури лесам, где зародились горестно воющие и безвласые от безумия нелюди.