— Я серьезно, Окс, — негромко произнес Ричард. — Мне кое-что нужно. И следует кое-что сделать, прежде чем я смогу уехать отсюда. Я готов на все, чтобы забрать то, что принадлежит мне, то, что мне причитается. Неужели ты не видишь? Окс, она напугана… Это же твоя мать. Вы с Джо пока что не пара. Еще нет. Ты сможешь найти себе кого-нибудь другого. В будущем у тебя появится хорошенький мальчик или девочка, но другой матери у тебя никогда больше не будет, Окс. Она у тебя одна единственная. Прошу, не заставляй меня причинять ей боль. Я бы очень расстроился из-за этого. Правда. Честное слово.
И я знал это. Я знал. Знал. Она была моей единственной и неповторимой. Кроме нее у меня больше никого никогда не было.
— Я схожу и приведу их, — сказал я. — Обещаю. Возьму и приведу их.
— Окс. Окс. Окс, — вздохнул Ричард. — Так не пойдет.
Он казался таким разочарованным. Подошел к моей маме.
Я посмотрел на нее, и мне снова стало семь лет. Или шесть. Или пять, и я смотрел на свою маму, спрашивая ее, что же мне делать, умоляя ее сказать мне, какого хрена я должен сделать, потому что все вокруг было фиолетовым и синим, а глаза мне застлала красная пелена.
И моя мама снова взглянула на меня. Потемневшими глазами. Она больше не плакала. Ее лицо было мокрым, как и глаза, но слез больше не было. Там были огонь и сталь, погребенные в холодной решимости, она просто посмотрела на меня, и я понял. Я знал, что она собирается сделать.
Она была храброй и глупой, и я ненавидел ее.
Я ненавидел ее за это.
Потому что она сделала выбор за меня.
Она прощалась.
— Нет, — ответил я. — Нет, нет, нет…
И сделал шаг ей навстречу.
Омеги зарычали.
Ричард был уже в нескольких шагах.
Ее взгляд метнулся к двери, в которую я вошел. Дверь, через которую мама велела мне выйти, когда она шевельнется.
— Мама…
Она кивнула.
— Это очень трогательно, — произнес Ричард. — Окс, последний шанс.
— Мам, — прохрипел я.
Она улыбнулась сквозь кляп. Яркой и сияющей улыбкой, и ничего более жуткого я в жизни еще не видел.
А потом мама начала двигаться.
Изящно. Красиво. Плавно, будто вода и дым. Съежившись на миг, она вдруг быстро вскочила. Резко откинув голову назад, мама врезала Омеге позади нее. Его нос сломался, и он закричал от боли, а я, споткнувшись, сделал шаг назад, потому что если буду достаточно быстр, если выскочу из дома и из кокона магии, которая душила меня, тогда смогу позвать свою стаю, и они спасут нас, спасут ее, и мы никогда больше не будем одни.
Вот только рука Ричарда превратилась в черные когти.
И он занес ее в воздух.
Я вспомнил ночь своего шестнадцатилетия, когда мы с мамой танцевали на кухне.
То, как она мне улыбалась.
Мыльный пузырь на моем ухе.
Как она смеялась.
И когда я уже толкнул дверь, чтобы завыть песнь и позвать свою семью, рука зверя опустилась на ее горло.
Весь пол стал мокрым. Вокруг нее.
Она издала влажный звук.
Ее глаза были влажными. Ее уста.
И ее горло тоже. Ее горло.
Ее горло.
И мама начала падать, а я изо всех сил толкнул дверь, магия удерживала ее, тянула меня, я закричал свою песнь утраты и ужаса, каким-то чудом все-таки протиснувшись сквозь нее.
А оказавшись снаружи, почувствовал, как в груди образовалась дыра, там, где порвалась связь, и я понял почему. Я знал, я знал, я знал.
И тогда я запел. Упал на четвереньки и завыл.
Эта песнь посвящалась моей маме, песнь разбитого сердца из самых глубин души.
Они поняли. Моя стая. Как только моя песнь достигла их слуха, они все поняли.
Их ответный вой был наполнен гневом, яростью и отчаянием.
И я пополз к ним, зовя, умоляя, чтобы они избавили меня от этой боли. Умоляя, чтобы это был сон. Ночной кошмар. Но я читал, что во сне не бывает настоящей боли. Я вспомнил об этом сквозь туман магии и тьмы. Я это прекрасно помнил. Так что все происходящее не могло быть сном, потому что единственное, что я испытывал — это боль. Она прокатывалась волнами по всему телу, пока я не начал задыхаться от нее.
Джо добрался до меня первым, в волчьем обличье, с него свисали клочья одежды, которые он даже не потрудился сбросить. Джо прижался ко мне и задрожал вместе со мной, скуля и потираясь своим носом об меня. А потом перекинулся и прорычал: