Зорка — действительно чудовище. Потому что сейчас ей не жаль мать. Совершенно. У непутевой дочери на глазах корчится от боли родной человек, а ей — плевать? Это уже не «по наклонной», а докатилась до подножия…
И больно — вовсе не от этого.
Хочется уйти к себе, свалиться на кровать и спать, спать, спать…
А потом — проснуться! Где-нибудь в другом, нормальном мире… Не в кошмарной смеси боевика с ужастиком.
— Мам! — Зорка с силой сжала ее руки. — Сейчас же прекрати! Ты думаешь только о себе и о Дине! Но Дина умерла, а Никита — жив… пока еще! — девушка криво и горько усмехнулась. — Сейчас мы должны думать о нем.
Здесь в окне (чистом, сама мыла всего пару недель назад) — тоже «две бабы». Помладше и постарше. Только совсем нет тепла и понимания. Даже того, что с совсем чужой Мариной.
— Ты никогда не любила Дину… — прошептала мать. — И это — тоже моя вина…
Кажется, выпила Зорка маловато. Боль вернулась назад, мигом. Будто на пороге отчего… материнского дома караулила.
— Хватит, мама! Я любила Дину, что бы кто об этом ни думал, но Никиту люблю сильнее! И без него я умру, понятно? Если его осудят, я сигану с Ивановского моста. Можешь потом считать, что это я тоже сделала, чтобы вогнать тебя в гроб.
— Молодцы! — с порога проворчал Женька. Теперь в зеркальном плену — «две бабы и пацан». — Они обе тут помирать решили, а я куда? В детдом? Во, бабы!
— Женя, она хочет оставить тебя без матери! — взмолилась мама.
Тот лишь поморщился. А Зорка и ухом не повела. Да, она — чудовище. И это чудовище хочет спасти Никиту! Вот такой уж она монстр, извините.
— Ты нужна мне, мама! — безжалостно дополнила собственный кошмарный образ девушка. — Мне нужна твоя помощь.
— Да что я могу сделать?! — тоскливый взгляд по комнате. Остановился на Женьке… Не дождавшись сочувствия, безнадежно скользнул дальше.
— Я тебе уже говорила. Прогуляться до ментуры, сто чертей и одна ведьма! Это близко. Объяснить им, что в тот раз ты соврала. Или ошиблась. И убедительно объяснить, черт побери!
— Ты понимаешь, что со мной будет за дачу ложных показаний? Тебе не жаль родную мать? Впрочем, о чём я говорю? И с кем!
Бьешься головой о стену. Или о батарею. В надежде, что твоя голова крепче? Безнадежно…
— А ты понимаешь, что будет с Никитой? Тебе его совсем не жаль?
Снизу убедительно стукнули в ту самую батарею. В настоящую. Дескать, дайте спать, гады. Нормальным людям утром вставать и бежать за бутылкой. А ночью продают лишь самогон — у бабы Глаши с Речной улицы. А если у нее разобрали — то и вовсе за город бежать, в Караваиху.
Мама, кажется, поняла, что давить бесполезно. Поэтому просто вскинула на Зорку глаза. Сухие:
— Нет, доченька. Этого я не сделаю. Если Никита невиновен — его не осудят и так. У нас в стране — нормальная судебная система. А мировой заговор конкретно против тебя и твоего чокнутого дебила существует только в твоем воображении. И сама я под судимость не собираюсь. Ни ты, ни твой пэтэушник того не стоите. У меня есть еще один сын, и кто-то должен о нем заботиться. Если хочешь, можешь меня возненавидеть, но я знаю, что права. А вздумаешь покончить с собой — значит, туда тебе и дорога. Я и так всегда делала для тебя гораздо больше, чем ты заслуживала. Я думала, ты изменилась, что-то поняла. Вижу — нет. Умирают лучшие — поэтому Дины больше нет, а ты есть. Это — мое наказание. Но и ты когда-нибудь получишь свое, тварь. Если в мире есть хоть немного справедливости — так и будет. Попомни мои слова.
Глава седьмая
Тишина. Легкий, неприязненный гул — не в счет.
Первый ряд означает, что за твоей спиной — весь зал. И с обеих сторон — по два свободных кресла. Было бы больше, но тогда в зал суда не поместятся все желающие. А их — много. «Третьих лиц». Косвенных свидетелей.
Мать где-то там, на заднем ряду — полуживая от лекарств. Предательница… Но дать показания у нее сил хватило. Самые нелицеприятные. И, кажется, после этого на нее здесь стали смотреть чуть менее недружелюбно. Поверили, что она — несчастная обманутая жертва.
Все зашевелились. Ах да, «суд вернулся с совещания». Сердце бешено летит вниз… глубже Австралии… в черный, бездонный космос! В ледяную бездну без света и воздуха.
Господи, пожалуйста!.. Ради всего…
Тишина. И гул уже — только в ушах.
— …Антонова Никиту Анатольевича… года рождения, виновным…
Нет! Нет, нет!! Не-ет!!!..
Почему в зале вырубили свет? Потому что в темноте убивать — удобнее?