— Выйти, закрыть за собой дверь и оставить меня в покое. Желательно выписаться отсюда поскорее. И больше здесь не появляться.
Зорка так и сделала — по крайней мере, первую часть. И в дверях едва не столкнулась с другим светилом с белом халате — уже женского пола. Врач или медсестра — не разберешь. Все они тут на одну… морду.
— Это что такое было? — донеслось сквозь неплотно прикрытую дверь.
— Это была девочка из поколения «пепси». — Можно даже представить, как он пожимает плечами. — Судя по одежде — из неблагополучной семьи. Очень неблагополучной. На редкость наглая и дурно воспитанная. Почему-то для всей страны российские детские дома и больницы — достаточно хороши, а вот для ее родственников…
— Ничего себе! Если еще всяких соплячек от горшка два вершка спрашивать! Молоко на губах не обсохло, а туда же…
Зорка уныло побрела прочь. Кто это тут думал, что хуже быть уже не может?
Кстати, когда ее отсюда выгонят? Сегодня? Завтра? Одежду-то хоть отдадут? А вещи? И в каком состоянии эта самая одежда — после аварии-то? Хуже этого халата? И насколько?
В палату Зорка вошла на негнущихся ногах. Почти вползла. Побитой собакой. Вика и ее друзья плясали бы от радости. Вместе с «бакланами».
— Девонька, — окликнула доселе молчавшая бабуля. — Будь ласточкой, позови этих. Тут опять той бедолаге капельницу менять пора.
— И лучше поторопись, — поджала губы дама. — Таким, как ты, конечно, плевать, что из-за тебя погибнет человек, но всё же…
Что ей сделала молодежь? Орет под окнами? Устраивает пляски с бубнами этажом выше? Или родные дети — «неблагодарные уроды и эгоисты»? На самом деле или только в ее воображении?
Вернуться. В ординаторскую… К тем.
А и вернуться!
Можно еще к медсестрам на пост.
А вот нет!
Какого черта?! Какого черта именно Зорку обвиняют направо и налево? Какого черта это делает каждый первый, знакомый с ней всего пару-тройку минут? Что у нее такое написано на безвольном лбу, что чертов каждый первый…
Коридор лег под ноги бархатной дорожкой. А Зорка прошагала королевой. С гордо поднятой головой. Еще бы каблуки — стучать! Погромче.
Дверь открылась сразу. Может, скоро и начнут запираться изнутри, но пока не додумались. Плохо с ней знакомы. Надо было у ее согорожан спросить. Бывших.
— Это еще кто? — знакомый тон на сей раз уже не вогнал в страх. Привыкаешь ко всему.
— Это я — из поколения «пепси», наглая, паршиво одетая и с необсохшим молоком, — усмехнулась Зорина. Им обоим. — Во-первых, в палате Љ3 пациентке пора снимать капельницу, о чём ваш персонал вечно забывает. А во-вторых — надеюсь, когда-нибудь ваших родственников вполне устроят российские психушки и детские дома. Когда они туда попадут.
Развернулась и вышла. Не слушая откликов. Наглой ее сегодня уже обозвали. Дальше можно делать что хочешь — хуже не будет. Теперь уже точно.
Вообще, на самом деле — как это здорово, когда тебя уже ненавидят! Какая потрясающая свобода дальнейших действий! И как Зорка сразу это не распробовала?
Дверь захлопнула сама. На сей раз — как следует. С чувством и с толком. Грохот напомнил ту — в зале суда.
Что ни делай — для окружающих всё равно будешь дрянью и стервой. Так не пора ли перестать на них оглядываться? И наконец-то полностью ответить их ожиданиям!
Впереди — не жизнь, а малина. Украсть Женьку и маму… где-то прятаться… сесть в тюрьму за похищение. Светлое будущее!
Голова кружится…
Лечь к стене. Закрыть глаза. Может, хоть так представятся лето, солнце, синяя гладь реки, бусы из листа кувшинки, карие глаза Никиты… Смех, когда Зорка накинула ему на шею эти бусы. Когда брызгала водой… И вместе с ними смеялось солнце, и золотые лучи скользили по воде…
А потом вся радость исчезла. Стерлась залом суда, черной скамьей… сырой, залитой дождем, опустевшей деревней… равнодушно-высокомерными лицами медперсонала.
Остались лишь серая хмарь и пустота. В палате, за окном и в душе…
— Разлеглась тут! — присвистнул Женька. — Нет, видали эгоистку, а?
Брат прихромал в ее палату на костылях. И где взял? Там же, где Зорка — халат?
— Отстань. Я хочу умереть…
— Много хочешь — мало получишь! — разозлился он. — А обо мне ты забыла? Меня в детдом отправляют, помнишь? А я тут лежу с ногой и даже удрать не могу! Ты же старшая! Ты должна меня защищать! Ты же обещала…
Отчаяние захлестнуло серой беспросветью. Бессилием. Новой волной. Девятым валом.