— Так.
— Получается, наказывать особо и не за что, так?
— Так, — Таор раздраженно соглашался, прекрасно осознавая, к чему ведет старейшина. — Так отпустить сейчас и всё! Зачем эти сложности?
— Ты хочешь, чтобы род Волка официально покаялся перед людьми, признал пустячную ошибку? Хочешь, чтобы они нам это поминали, смеялись, думали, что мы уже не те, что мы сдали? Чтобы потом ссылались на эту ошибку по поводу и без? Нет, боец, так не делается. Для проформы мы подержим мису неделю, затем погладим по головке и отправим к людям с письмом, в котором уже сказано как великодушен род Волка, что на первый раз мы нарушительницу решили простить и за примерное поведение отпускаем гораздо раньше срока, помните наше добро и прочее, — Индир потряс уже составленной бумагой. — Отпустим сейчас с тем же письмом — люди не поймут и не поверят. Отпустим через неделю — поймут, поверят, будут благодарны. Ясна тебе тактика?
— Ясна, но причем тут я?
— А я? Грузить ее работой — неправильно, так, боец? Знаешь, что неправильно. Запирать в клетку, получается, не за что. И куда? Мне с ней забот больше, чем проку. Вон вокруг управы охотники уже начали петли наворачивать. Один день — и трое желающих перехватить ее быстрее других! Ирис жалуется, что ее отвлекают, я тоже молодежь гонять не нанимался. Управа общая, зайти среди бела дня может каждый, так? Так. Зажмут, уведут эту мису — которая, оказывается, со всех сторон приличная — и всякое может случиться. А может получиться совсем нехорошо. Мне такое не по душе. А тебе? Молчишь? Вот и тебе.
— Вот и назначьте ей охра... — Таор прикусил язык.
— Вот и назначил. Уже отдал приказ, — Индир пристально глянул на него. — Справишься?
От возмущения Таор аж задохнулся, развел руками.
— Я мужик! Женщине ее поручите!
— А я — старейшина, Волк. И я сказал — женщина на тебе. Бери на поруки. С тобой связываться мало кому хочется, знает род твои возможности. Приглядывай где хочешь, как хочешь, я тебя не ограничиваю. Можешь прямо тут сторожить. Если найдёшь ей на эту неделю безопасный женский присмотр, пристраивай, не возражаю. Но отвечаешь за ее безопасность все равно ты. Что случится, спрос с тебя. Ясно?
— Бэр! Что за...
— Таор! Моё слово сказано. Подчиняйся. Твоя ошибка?
— Моя, — ответил сквозь зубы.
— Значится твое наказание, как и твоя забота. У меня более важные дела имеются. Исполняй приказ. Свободен! И письмо прихвати!
Уже окончательно успокоившись, Индир с удовольствием превосходства посмотрел вслед взбешенному подчиненному. Таор старейшине нравился. Но место своё должен был знать, Порядок прежде всего.
— Пререкаться он мне тут вздумал, — напоследок фыркнул старый Волк, возвращаясь к будничной работе.
Глава 7. Самое безопасное место
Когда достирала шторы, переоделась в сухое и пошла к Ирис. Морща лоб, та подсчитывала мешки с крупой, и от меня отмахнулась как от назойливой мухи.
— Для тебя пока дел нет, жди, — сказала так, будто мне эти дела нужны.
Ну я и ждала, тихо слоняясь по заднему двору, рассматривала со скуки травинки. Есть у нас поверье, что чем ближе трава к дому, тем она человеку нужнее. Не надо далеко искать. Вот же... Трава сама за нами ходит, и растет рядом не просто так.
Жёлтая головка одуванчика согласно склонилась под рукой, и я погладила ее пушистые лучики. Одуванчик — маленький, но почти все может. Помаленьку, конечно. И желудок лечит, и кашель, и успокоит, и подбодрит — смотря как и с чем приготовить. Поколения поколений травниц знания об одуванчике передавали друг другу по цепочке. Через века тянется та цепочка слов о солнечной головке, его горьком соке, листьях, корешках.
А потом вернулся Таор, бросил на меня взгляд, которым можно было бы загрызть без зубов, и мотнул головой, показывая, что мне следует направиться за ним. Челюсти у мужчины были стиснуты настолько, что он, кажется, даже не мог разговаривать.
Помедлив, послушно пошла. Старалась не подходить к нему близко, потому что было слишком очевидно одно: Волк злой.
Очень.
Примерно как в лесу, когда на меня упал, только ещё злее.
Казалось от него пышет опасным молчаливым рычанием, словно около моего уха скалит клыки огромный зверь, которого не видно, не слышно, но можно почувствовать. Рядом с ним у меня начинали подрагивать руки. Сильно хотелось слиться со стеной, одновременно лепеча «не ешь меня» и «я не виновата».