Желаю хорошо провести время! ☕
Глава 8
Несмотря на внешнее бахвальство и сложившуюся репутацию сердцееда, Василий оказался на удивление простым и хорошим парнем: Дуню не обжал, ни к чему плохому не склонял и встречи их, как и полагается жениху порядочному, держал в тайне от других.
Вот только эти самые встречи, в связи с частым пребыванием при доме их помещика, – его благородия барона Воронова, – были исключительно по воскресеньям, что не могло не огорчать болевшую тяжёлыми чувствами Евдокию.
В понедельник, бывало, так затоскует, что едва к работе встаёт, а как встанет – то беда одна. И узлов на пряже наделает, и нитки перепортит, и дрова в печи посолит, и кашу вместо помоев свиньям вынесет.
Ко вторнику-среде, с помощью Божьей да причитаниями Прасковьи, слегка одумается. Будто и работать лучше начинает и слушаться, но… кроткая уж больно, молчаливая. Смотреть жалко. Только и видать улыбку, когда, улучив момент, свою игрушку из платочка достанет - птичку грубо вытесанную. Сидит, всё забавляется ею да вздыхает чудно - не то ребёнок, не то шальная!
К четвергу будто отпускает немного. И к слову, и к делу охотнее становится. Крутиться-хлопочет неутомимо, как пчела. Всё, что перепортила – исправит, многим лучше сделает. Да так, что к пятнице-субботе и придраться не к чему. А в воскресенье неизменно проситься после церкви погулять с подружками. Да так ласково и жалобно, что Прасковья никак не может отказать, хоть и дело есть какое. Девка-то на выданье, в поневу уж год назад как впрыгнула*. Надоумит, чтобы про честь не забывала, да с тем и отпустит.
Какой невероятно долгой и тягостной теперь выдавалась Дуни служба. Тяжёлым пропитанный ладаном воздух, тесной переполненная толкающими друг друга в поклонах паствой старя церковь, нестерпимо растянутой душеспасительная речь отца Симеона, пророчившего скрюченным пальцем вечные муки.
Осознавая греховность подобного отношения, Евдокия, боясь гнева Господнего, всячески корила себя и принуждала быть к молитве тщательной как прежде. И хмурилась, и глаза зажмуривала и молилась что есть сил, но мятежные мысли то и дело порывались к Василию.
А уж как вспомнит улыбку его или взгляд нежный, или касание ласковое – всё, пиши пропало. Так и унесут мечты в рай земной! Тут и слова его о любви, и поцелуи страстные, и неизбежное совместное будущее, которое Евдокия уже успела представить в мельчайших деталях.
Вот выйдет она замуж за него да как заживут ладно в избе светлой, высокой – всем на зависть. А ей до зависти той будто и дела нет. Василушкой будет своим любоваться, яствами всяческими угощать да постель белоснежную стелить… И чудится Василисе всё как на яву: и улыбающийся за столом Василий, и достаток немыслимый, и курчавые детишки-ангелочки…Очнётся, вскинется, пальцы до бела сцепит и опять к молитве усердствует: «Прости, Господи, рабу твою грешную…».
Кое-как литургию вытерпит, а дальше как на крыльях: летит – земли не касается.
Вот и мельница старая. Стоит, сломанные крылья на землю опустила, в небо пасмурное вглядывается: не пролетит ли клин бросивших её птиц-собратьев? А спроси Евдокию, так мельница – светлица, на небе - ни облачка! Только и того, что цветы полевые по снегу не собирала!
Да и ка иначе, если Василий уже поджидает её? Тотчас в объятия падают – насладиться друг другом не могут.
- Дуняша, скажи, что любишь меня… любишь ли, как я тебя люблю? Ты только скажи, я с делаю тебя самой счастливой на свете…
Слова его словно жар, а поцелуи и того горячее. Сердце птичкой устремляется ввысь, нет предела счастью Евдокии… и горя предела нет. Прасковья-то, ещё с момента чудесного возвращения Дуси, строго-настрого запретила с Василием видеться. Не верит в честность намерений его.
Вот если бы он пришёл, посватался, как того обычай велит – вот уж зажили бы! Каждый день счастливым бы был, а не раз в неделю! Но медлит Василий, а Евдокии напрашиваться вроде как не к лицу. А вдруг обидит, спугнёт настойчивостью своею, что тогда? Как же она жить без него-то будет?! Просто ещё слишком рано, не время, наверное…просто надо подождать…
- …люблю…люблю… - шепчет в беспамятстве Евдокия. Василий бережно собирает каждое слово лёгкими поцелуями, а когда она, практически бесчувственная, утихает в объятьях – приникает к приоткрытым губам, страстно устремляется внутрь, ощущая бархатный трепет её язычка. Рука жадно шарит по нестерпимо толстым зимним одеждам, прощупывая упругое, трепещущее нереализованными желаниями, налитое молодым соком тело, доверительно обещающее небывалое удовольствие тому, кто всё-таки проникнет под неприступность одежд.