- Данило? А, Данило?… А давай убежим? - внезапно предложила она, глядя на него снизу вверх. Зубки у Агафьи были мелкими и острыми. Вкупе с блестящими от недавно полученного удовольствия глазами, она удивительно походила на сытую хозяйскую кошку.
- Ты что, сбрендила? Или я тебя о перекладину ушиб, когда наяривал? – криво усмехнувшись, осведомился Данило.
Небрежным движением он сбросил с себя женские руки, и Агафья, притворно ойкнув, упала обратно, выбив собой облачко сенной пыли. В этом замедленном полёте она «невзначай» раскинула ноги, демонстрируя мокрый треугольник сладострастия, но «спохватившись» тотчас «стыдливо» сомкнула ноги, оставляя Данилу услаждаться эффектным изгибом крутых, пышных, будто подошедшая опара, бёдер.
- Ну почему сбрендила? В городе паспорта сделаем. На завод устроимся… - не унималась Агафья. Выдернув травинку, она принялась теребить её, игриво поглаживая метёлкой тяжёлую грудь.
- А Яков твой разрешит? – внезапно поинтересовался Данило.
Упоминание о законном муже заставило лицо обольстительницы нервно дёрнуться, будто из-под земли вдруг возник сам рогатый Яков и своей широкой мужичьей ладонью, дал неверной жене пощёчину.
— Вот при чём тут он?! – отбросив смятую травинку, вспылила Агафья. Схватившись, она принялась сердито заталкивать грудь обратно в разрез сорочки, злобно поглядывая на ухмыляющегося Данила.
- Во дурак!!! Связалась с тобой на свою голову! Как под юбку лез, так разрешения не спрашивал!
- Да никуда я не лез…Сама задрала… – недобро улыбнувшись, парировал Данило.
Агафья уязвлённо зашипела, но, заприметив, что любовник взялся за кожух, явно собираясь без предварительного выяснения отношений убраться восвояси, с удивительной прыткостью подпрыгнула и повисла на шее заточившегося с неожиданности Данила.
- Фу ты! Сдурела!!!
- Ну Данило, ну миленький! Я же так, пошутила…- запричитала Агафья, лихорадочно соображая, чем удержать любовника, - Ой, а слышал, что Василь ваш никак к нашей набожной вдовушке Беляевой клинья подбивает, представляешь?!
Данило замер. Хоть отродясь сплетнями не интересовался, а уж тем более похождениями своего избалованного бабьим вниманием братца, а простая бабья сплетня заметно насторожила его. И хоть Данило тотчас вернул во взгляд равнодушие, женских рук размыкать всё же не стал.
- Так я слыхал…Дунька у него какая-то…из Милорадово…– небрежно бросил он, но женская натура Агафьи тотчас воспряла, безошибочно распознав интерес:
- Ой, да какая Дунька?! Знаешь, сколько Дунек у него этих? И в Милорадово, и в «Виноградово»! К одной ходит - другую водит! Ой, столько девок перепортил! Столько перепортил!!!
- Ну ты! - лицо Данила исказило отвращение. Он грубо оттолкнул Агафью, но та, пытаясь нащупать уходящее из-под ног дно, поспешила продолжить, взахлёб делясь последними новостями из барского двора:
- Вот те крест! Ходит он к ней, ходит!!! Приехала вся такая: чемоданы, шляпки, Хвранция, духи. А он тут как тут. Вертится вокруг и так, и эдак. Но куда уж там – мадам! А потом будто оттаяла немножко. Сначала с шуток сдержанно хихикала, а потом записки начали нашей Варкой передавать. Что в них - неведомо, - Варка-то, дурёха, безграмотна! - но только про любовь там, как пить дать, про любовь! Али ещё что... срамное! Книги они стали вместе читать. Чай им, пирожки подавай. Только мы-то уж давно поняли, что там у них за книги да чаи! Вдова-то прям помолодела вся! Расцвела, зарумянилась, будто девка на выданье!..
Агафья всё тараторила и тараторила, не замечая, что Данил уже давно не слышит её. Сложив руки на перекинутом через перекладину кожухе, он вглядывался в неясное январское утро, будто пытаясь различить в нём взгляд испуганных серых, будто вешние воды, глаз…
Глава 10
Нет поры более непредсказуемой, чем зима. Вот бывает затянет осень свою песнь унылую, будто на возе скрипучем плетётся: сер-р-ро, сер-р-р-ро, сер-р-ро... и нет конца-краю мокрой сырости. Грязь, унынье, деревья, что куры общипанные, да и куры тоже…
Со временем вроде как привыкаешь. С обречённым вздохом водружаешь на себя тяжесть зимних одежд, строго выталкиваешь себя из избы в неуютную сырость, учишься ходить с опущенной головой, карауля грязь под ногами - смирился, сжился…
И вот, когда разучился уж ожидать и верить забыл, глянешь в окно да так и оторопеешь от белоснежной вспышки - белым-бело!!! Аж сердце йойкнет, и самый заскорузлый душой нет-нет да и улыбнётся: «Ишь ты…замело».
- Дуняша-а-а! – разноситься по двору. Евдокия припадает к окошку, торопливо трёт крохотную белесую шибку, пытаясь рассмотреть кто зовёт, но куда уж там! В морозном узоре только и разобрать, что пестроту платков да звенящий смех.