- А что, внучка? Сходила бы, чего уж…- улыбаясь, кивает от печи Прасковья. В морщинах у глаз затерялись светлые воспоминания о молодости, славных девичьих днях, зимних забавах. Видит во внучке себя молодую, вот и жалеет.
Заслышав такую щедрость, Дуня аж подпрыгнула на радостях. Припала к бабушке зацеловала, заобнимала, но так же внезапно отстранилась, опустив приутихший взгляд на копну барской кудели.
- Да ничего, никуда не денется. – погладив по голове, утешила присмиревшую внучку Прасковья. - Догонишь, когда воротишься. А я уж тут, потихоньку…
[i]У цыгана в угороде есть колодец ключевой,
Повадилась цыганочка к цыгану за водой.
Ты цыган, а я цыганка, оба мы цыгане,
Ты воруяшь лошадей, а я ворую сани!
Вжу-у-у-у-ух![/i]
И летят, летят из-под смеющейся Евдокии сани, и она летит, летит… Земля-небо катиться по белой перине сорвавшимся колесом и кажется только волей случая это падение заканчивается именно на земле, в следующий же - всенепременно будет небо…
Хорошо, легко, вольно! Частушки звонкие, смеху - что снегу. И даже чёрные от времени сани, ещё отцовские, кажутся не меньше, чем барскими дрожками.
- Гляньте! Едет кто-т! – вскрикнула разрумянившаяся Антонина. Она как раз мостилась на санях позади Евдокии, которая уже направляла полозья на извилистый след укатанного снега.
К ним и правда приближался всадник. Пока ещё неразборчивое чёрное пятно на белом, но и без того понятно, что мужского полу, тем можно было объяснить повышенный интерес со стороны девчат. Они как по команде начали отряхиваться от снега и поправлять платки.
- … так это же Данило! – всплеснула руками Антонина. – Ой, девчата, а знаете, он же, он…
Она вскочила с саней и попыталась привлечь внимание сбившихся в стайку девчат, которые зазывно перехихикивались, кивая в сторону спешивающегося Данила, но, по понятным причинам, никто её не слушал.
Рыжеволосая, рябая, с шелушащимся по три сезона в году носом, Антонина была верной подругой Дуне по забавам. Только ей было поведано о делах сердечных, а взамен Тоська вдруг объявила, что на неё сам Данило глаз положил. Частенько он у барского двора ошивался, где они с Агафьей прачками работали и всенепременно их чем-то угощал (Агафью для отвода глаз, естественно, она то как-никак замужем уже была!).
Именно от Антонины, не пойми зачем, Евдокия и узнала, что Данило хоть и вдовец, а всё же жених надлежащий. Имеется у Соцких всего, да и сам он статный, хозяин знатный. И хоть Евдокия искренне недоумевала как такого Медведя полюбить-то можно, а всё ж допускала мысль, что, быть может, оно-бы и неплохо было, сложись их судьба подобным образом. Вместе и на хуторе жить бы повеселей было. А таким закадычным подругам ни волки, ни медведи не страшны.
Впрочем, сегодня Данило явился удивительно не похожим на себя. Он был чисто выбрит - отчего внезапно оказался совершенно не старым и мастерски и подшучивал над девчатами, раз за разом сверкая белозубой улыбкой. В конце концов, когда веселой компании удалось «сторговаться», Данило, под всеобщий одобряющий визг извлёк из-за пазухи вязку баранок и девчата, чуть не повалив его на земь, бросились срывать с верёвки поднятое над их головами угощение.
Вздохнув, Евдокия отвернулась и принялась сосредоточено поправлять вожжи. Данило действительно вёл себя как простой влюблённый парень, что лишь подтверждало слова Антонины про его интерес. Нет, она ничуть не завидовала подруге…Ну, разве что самую малость. Просто вот если даже сам Медведь из своей берлоги вылез и здесь показался, почему никак не мог появиться Василий?! Вот бы она обрадовалась…Вот бы...эх…
- Ну, и где те сани, что мне обещали? – внезапно пророкотало сверху. Евдокия испуганно дёрнулась, вскинула голову вверх, но прежде чем успела что-либо сделать ещё, её схватили, прижали к себе.
Перехватив свободной рукой поводья, Данило размашисто оттолкнулся, и сани, взметнув облачко снежной пыли, рванули вперёд.
Зачем пришел сюда? Неведомо. Невмоготу, просто, стало. Хотел взглянуть, убедить себя, дурака, что самая обычная она девка. Есть и румянее и пышнее. Выглядеть у неё ума недостаток, али изъян какой, чтобы потом думать об этом усиленно, чтобы...чтобы чудится перестала! Сколько раз, после, он видел её сидящей на лавочке - всё тот же взгляд кроткий и испуганный, всё тот же свет - сколько ночей уснуть до рассвета не мог! Ну вот пришёл....убедил...А рядом была она, трепещущая, живая. Без разрешения он прижимал её к себе, словно шальной наслаждаясь кратковременной иллюзией владения ею, и даже толстые одежды не могли скрыть бешено колотящееся сердце. Век бы так летел с ней, да хоть в пропасть!
Ноу судьбы были свои планы. Не проехав и половины пути, сани подпрыгнули на кочке, вдруг надсадно хрустнули и разошлись по снегу щепками! Мир длинною во вскрик запрыгал-заплясал в бешенной скачке, где-то приглушенно ругнулся Данило. Евдокию прижали ещё крепче, укутали собой, послышались глухие удары, и она с ужасом зажмурилась, ожидая вспышки боли. Две сцепившиеся фигуры, срывая снежный покров, кубарем покатились с холма.
Когда Евдокия слегка пришла в себя, то обнаружила над собой ... лицо Данила. Выглядел он чрезвычайно встревоженным, даже кривой шрам на левой щеке, что Дуся никак не могла обнаружить ранее из-за густой растительности, сейчас побагровел, придавая ему вид разбойника с большой дороги.
- Жива? – обеспокоенно выдохнул Данило, вглядываясь в бледное лицо безвольно, будто тряпичная кукла, распластавшейся под ним Евдокии.
Пришибленная, сбитая с толку переменами в поведении Медведя, Дуся неуверенно кивнула в ответ и лишь когда пронёсся всплеск девчачьего хохота, до неё дошла вся неоднозначность ситуации.
Повернув голову, Дуся наткнулась взглядом на Антонину. Неподвижная в оживлённой, пёстрой стайке, она прижимала к груди бублик, будто обманутый ребенок, пристально и осуждающе смотрела на Евдокию.
- Пусти...те! - так и не разобравшись как к нему обращаться, засопортивлялась Евдокия. Медведь отодвинулся и она, мигом вскочив на ноги, побежала седом за спешно отдаляющейся Антониной.