...
Так прошли и обжинки, и кузьминки, а за ними и масленичная. Под нестройный лай собак, потянулись к заснеженным дворам околичными путями свахи, а за ними, уже уверенней, через ворота, и сваты.
Несколько раз и в двор ко Гречихе заглядывали, да только так того Евдокия шарахалась, что ничем её Прасковья уговорить не смогла. И грозилась, и ругала - всё никак. Плачет, подождать умоляет, а чего или кого именно жать - ни гугу.
А Василий всё же предлагать не спешит.
- Ты пойми, Евдокия. Не отпустит меня барин, понимаешь? Егерь что – он человеком свободным быть должон, к избе не привязанным... Но ты не печалься. Вот подвернётся случай, я уж его не упущу. Может, на следующей неделе...
И Евдокия понимает. Соглашается, кивает. Как же ей не понять.
Так, ни с чем, ушла и засыльная сваха от Степана…
Глава 11
Стрелка отрывисто двигается по циферблату. Цепляясь за уголки золочёных римских цифр, с тихим хрустом выстреливает отогнутой веткой, непреклонно продолжая отсчитывать оставшееся время. Неужели человеку мало понимания скоротечности жизни, раз он придумал посечь её ещё и на крохи секунд? Бред...
Василия раздражает их тиканье, раздражает притворно печальный силуэт в прозрачном пеньюаре у зеркала, раздражает сырая прохлада смытых простыней, но он, лёжа с закинутыми за голову руками, упрямо продолжает следить за движением треклятой стрелки.
Он мог бы стать здесь своим. Не приглашённым, не случайным. Обучен грамоте, хорош собой, умеет поддержать разговор, любит роскошную жизнь во всех её проявлениях… но обречён претендовать лишь на жалкие подачки, смотреть на настоящую жизнь издали, будто бродячий пёс, сунувший нос в дыру барского забора.
В этот раз удача была как никогда близко. Появление вдовы Беляевой – Анны – выдавалось тем самым шансом, который просто обязана была предоставить ему жизнь. И он не упустил, постарался. Можно сказать, превзошёл себя. Уже через две недели траур по безвременно почившему мужу был торопливо свёрнут, и хрупкая Анна оказалась в его руках.
Вот тогда началось веселье. О-о-о! Как она стонала! А какие слова говорила ему! Воистину, деревенские девки обделены тем воображением, с каким Анна нашёптывала ему на ухо свои «скромные» желания! А он без устали воплощал их в действительность: на сеновале, в поле, стоя, сидя, сбоку, сзади…У визжащей вдовы не осталось на теле места, по которому не ёрзал бы его член. Она стонала, визжала, цитировала строчки из стихов и песен о любви. Казалось, всё схвачено…
А теперь она уезжает. Одна.
Часы безучастно тикают, и соскобленные стрелкой секунды опадают, невесомой шелухой покрывают его тело, топят в трясине мужицкой жизни, из которой он так жаждал вырваться.
- Ну что ты?.. – матрас слегка прогнулся, заставляя Василия неохотно покоситься в сторону крена. Похорошела – правду говорят. «Свежий воздух» на пользу пошёл, не иначе. Кто бы сомневался.
- Да так, ничего... – качнув локтями, отозвался Василий. И взгляд его точно такой же, неопределённый. Уж не думает ли Анна, что он будет скучать?
- Будешь мне писать? – будто провинившаяся сучка (или не будто) заискивает Анна, что окончательно добивает Василия, заставляя того издать тяжёлый вздох. А мог бы быть мат. Господи, с каким бы с удовольствием он сейчас обложил вдовушку ядрёными матерными! Пришлось бы ей торопливо доставать свой бархатный блокнотик и дрожащей рукой записывать услышанное рядом со своими стишками. Перечитывала бы потом, томными вечерами в своём Петербурге, вздыхая заевшее: «вonne expression!»*.
Василий вяло улыбается, но взгляд его остаётся холоден. Он внимательно рассматривает тонкие, одухотворённые черты лица Анны. Чрезвычайно бледного, острого в сравнении с привычными ему, пышущими здоровьем лицами девок. Завёрнутое в полупрозрачное одеяние тело кажется иссохшим, грудь впалая, будто у тяжелобольной, но ничто из этого не способно омрачить её жизнь. Ещё бы. Удачно выскочила замуж, удачно овдовела. Поймала птицу счастья, так сказать. А теперь она сама - птица счастья. Для такого, как он. Но, увы, не для него…