Как и полагалось утру базарного дня, Прасковья встала задолго до рассвета. Спешно готовилась, сердито стуча многочисленными горшками с молочным товаром, шуршала травами, укладывая пахучие веники чудодейственных сборов в корзину, полошила заспанных курей в поисках хрупкого товара.
Евдокия рассеянно помогала бабушке готовиться, за что не раз получала от неё попрёки, пока вконец раздосадованная жизненными неурядицами Прасковья не выгнала нерадивую внучку править животину, сама же, воинственно нахлобучив поверх кички платок, отправилась торговать.
А вот после базара путь лёг несколько иначе. Немало запыхалась Прасковья, пока до хутора Волчьего дошла, а всё ж-таки не зря – издали заприметила сгорбившегося над козлами Никодима, и пока не приблизилась на расстояние высокой ноты, старик монотонно пилил бревно, ещё некоторое время пребывая в блаженном неведении.
- День добрый!!! – гаркнула Прасковья так, что Никодим за малым с валенок не выпрыгнул. И пока старик подслеповато щурился, стараясь разглядеть кого это нечистая принесла, Прасковья, для пущей убедительности, хляпнула корзинами о снег, да так, что аж пустые горшки в них жалобно гавкнули.
- Прасковья Димитровна? – ошалело переспросил старик. – Чего это Вы…Чего это Вы шутить удумали?
- Шутить?!! – прошипела Прасковья, которой, в принципе-то и повода-то не особо нужно было, а тут ещё и Никодим так неудачно слова подбирал.
- Ты мне сейчас сюда своего щенка Василия предоставишь и я пошучу!!! Ох, как пошучу!!! Дай только мне хворостину потолще – я из него быстро дурь вышибу, раз у батеньки его руки-то коротки!!! Беспутник! Кобель! Грехопаденец! Загубили девку! Обидели сиротинушку, изверги!!! За каким это грехом я со двора высунуться не могу, чтобы очередную выдумку не выслушать?!! Это где ж такое виданное, чтобы против девки всё село настроить, подло оббрехав?! Дай мне его сюда, я с него, с паршивца, семь шкур спущу!!! – ультимативно тыча перстом в землю у своих сапог, не унималась Прасковья.
- Свою девку пори, чтобы честь знала!!! – наконец сообразив что к чему, а заодно и прикинув тщетность идеи привлечь Василя к ответственности, попытался перекричать оппонентку Никодим.
На ругань вперемешку с собачим лаем удивлённо выглянул из сарая Данило. Не ожидал увидеть тут Прасковью Димитровну, да ещё и с таким разговором, а уж что так разговор повернётся и в бреду сочинить бы не смог.
Уязвлённая отсутствием попыток удовлетворить её требования, Прасковья прищурилась и угрожающе подобралась.
- Ах ты пёс! Яблоко от яблони! Какой сам, таких и воспитал, а теперь ещё и покрываешь!
- Что-о-о-о?!! - ошарашено протянул Никодим, явно не подозревавший, что именно сегодня ему предстояло перед судом общественности за дела давно минувшей молодости предстать.
- То!!! Что, думаешь забылось, как ты Глашке через забор лазил?! А к Настьке Нефедьевой?!!
- Чу! Чу! Молчи, дура старая!!! – замахал на Прасковью руками Никодим, на что уязвлённая Прасковья взвизгнула, подскочила и дикой кошкой вцепилась ворот армяка. Никодим попятился, несколько раз обречённо взмахнул руками и, оступившись на валявшейся ветке, рухнул в снег, утаскивая за собой и Гречиху, которая никак не желала отпускать свой жертву и даже напротив, ещё яростней принялась трепать Никодима за суконные полы, не забывая при этом сыпать на его голову столь замысловатые по высоте слога ругательства, что лишившемуся какой-либо надежды переспорить склочницу, Соцкому оставалось только громко, болезненно стонать.
- Тёть! Тёть, не бейте батю! – басил Данило, неуклюже топчась возле качающихся в снегу стариков. Было бы мужики – понятней бы было что делать, а так – баба. Наконец, улучив подходящий момент, Данило вырвал тщедушного Никодима из цепких пальцев Прасковьи и, загородив его своей спиной, помог виртуозно бранящейся знахарке подняться на ноги.
- Погубили девку! И меня чуть не убили! Ироды!!! Со свету извели! – гнула своё Прасковья, раздосадовано щупая образовавшуюся на кичке вмятину.
- Мелите языками, Бога над вами нет!!! А...
Договорить Прасковье не дали. Её незаконченное «а», беззвучно оплывло отвисшей челюстью в "о", отразилось в округлившихся глазах спасённого от наглой смерти Никодима - рухнувший на колени Данило представлял собой столь неожиданное зрелище, что враз воцарилась гробовая тишина. Даже заливисто лающий Рябый, вопросительно подняв ухо и склонив голову на бок, сконфужено умолк.
- Ч-что? – густо моргая переспросила Прасковья. За малым, она даже подумала, что Данило ошибочно в свой адрес её слова воспринял, но тот продолжал упрямо стоять на коленях, выжидательно глядя на Прасковью.
- Благословите посвататься, матушка. – вновь произнёс Данило. Будто со стороны, он услышал свой сухой, приглушенный голос. Да и разве могли эти слова принадлежать ему, если он не то что не собирался, даже не помышлял о подобном? Безумие! Но ноги будто отняло, и Данило явственно почувствовал, что сейчас решается его судьба. Безусловно, совместную жизнь с Евдокией он никак себе не представлял, по той простой причине, что мыслей подобных он себе не позволял, но как-то так вышло, что и без неё жизнь теперь тоже не представлялась.
Пускай хоть такая: сломленная, порченая, а всё же будет его, раз уж раньше никак он ей не приглянулся. А про людские пересуды - так плевать он хотел. Сам не парень и её без целомудрия примет, ничего. Сюда, в хутор Волчий, злым языкам не достать, да и Евдокие свободы меньше - что бы она там не натворила, а здесь всё ж таки придётся ей порядку подчиниться.
- Ну что ж…благословляю. – неуверенно протянула Прасковья, на что Никодим только удивлённо крякнул.