- Хватит! Наслушалась я тебя, а теперь ты меня послушай! Кто к нам свататься ходил! Манюки! Беляєвы! Нет, все тебе не такие были! Да и я, дура старая, потакала тебе. И что теперь?! Нажили твоим умом богатств несметных, что людям на глаза зазорно показаться! Даже Салайчиха - потаскуха, прости Господи! - и та в двор плюет! Уж услужила так услужила! Или ты планируешь весь век на лавке просидеть? А кто же меня, немощную, содержать будет?! Кормила тебя, поила, обувала, одевала - вот те благодарность! Может, ты рассчитываешь, что я бесконечная?! Вечность обеспечивать тебя буду? Или что ты одна на всё способна?! Много ли женскими руками заработаешь?!
В доказательство своих слов, Прасковья развела руки, демонстрируя Дуне, будто та гостьей была, их обстановку.
Изба была у них низкая, дед ещё строил, за время в землю вросла, а без рук мужских кое-где и перекосило. Хоть и прибрано чисто, и истоплено, и хлебом свежим пахнет, а всё ж до роскоши далеко. Окошко крошечное, даже днём света не хватает, печка мазанная-перемазанная, под ножку стола уж лет десять как брёвнышко поставлено...И хоть была у них корова, и за Дуню некоторое приданое обещалось, невестой завидной назвать её было сложно. А тем более теперь, с такой сомнительной репутацией.
- А про Василя своего ты знать забудь!!! Мне не веришь - иди, у тОньки своей спроси какими словами он тебя величал. Да сильно не откровенничай, потому что эта гадюка тебя на парау с ним и оббрехивала!!!
Евдокия затихла, казалось, даже дышать перестала. Больно смотреть было Прасковье как в глазах внучки ужас сменяется то болью, то отчаяньем, но это была именно та самая горькая настойка, способствующая исцелению – горькая правда.
Ясное дело, что почти на рубль свежины никто просто так, без повода, покупать не станет – в селе догадаются, что Гречиха сватов поджидает. И хоть отпускать Евдокию сейчас куда-то одну, по правде, было страшновато, – хоть бы не учудила чего! - но она должна была сделать этот шаг, определится и заявить таким образом о своём решении.
Ставя точку в разговоре, Прасковья взялась за ложку и принялась за щи, отвлекаясь только, чтобы с сосредоточенным видом зажевать их пирогом. Что творилось в душе опустившей глаза Дуни - описать было куда сложнее. Это и стыд, что обман вот так раскрылся, и боль, что Антонина её предала, и яростное отрицание, что Василий мог в подобном поучаствовать - всё это в дымке страха под пристальным, суровым взглядом Медведя, который внезапно оказался к ней сосватан. Незримый, он бесшумно вошёл в и избу, навис над ней тёмной, тяжелой тенью, заставляя Евдокию болезненно ежиться.
Конечно, это было наказанием за множественные проступки. Такие серьезные, что словами уже ничего не исправить, а уж тем более не переспорить.
В избе стало невыносимо душно и тесно… душно и тесно стало находится в этом селе, обществе и даже в своём теле. В один момент Евдокию охватило лихорадочная нетерпимость ко всему. Ей-Богу, утопилась бы, если бы хоть какая-то надежда была поле на страшном суде оправдаться! Ну да ничего, нельзя своим руками всё это прекратить – избавитель нашёлся!
Поднявшись, Дуня торопливо сгребла отодвинутые на край стола монеты, наспех оделась и, не проронив не слова, выбежала прочь.
Глава 14
Следуя приметам, сватовство было назначено на вечер вторника. После захода солнца, чтобы от глаза злого уберечься, который, в отличии от злого языка, по-видимому, можно было хоть как-то присмирить.
Облаянный потревоженными собаками, покрытый сумерками, с гулко колотящимся в пересохшем горле сердцем, Данило чувствовал себя за малым не вором. Да и разве не было у него намерения заполучить то, что никак принадлежать ему не могло? До сих пор он не мог поверить, что сейчас, при свидетелях, преступит порог избы, чтобы снова увидеть её и более того – открыто заявить о своём намерении обладать ею не только в сокровенных, жгучих, безудержных мечтах, а и наяву.
Затаив дыхание, Данило голодным зверем следил, как неспешно, чинно сползают с воза его соратники, молчаливо, опять-таки чтобы беду не привлечь, бредут к перекосившейся калитке, останавливаются, чтобы пыхнуть дрожащим огоньком самосада…И хоть он понимал, что всё это часть установленной процедуры, а всё же не мог унять угрожающе нарастающее нетерпение.
Зачем всё это?! Тем более во второй раз. Один чёрт люди языки чесать будут, что вдовец он, а она…она…Что говорили о Евдокии Данило даже мысленно повторять не решался, а иначе руки его начинало трясти, как в ознобе, судорогой сводило натруженные пальцы. Чего доброго, подвернётся кто-то под руку – ненароком удавит.